Дж Л. Б. Смит "Старина-четвероног" Часть 1

Дж. Л. Б. Смит

Старина-Четвероног

Старина-четвероног. Как был открыт целакант.  Государственное издательство географической литературы. Москва, 1962 .

 

596.1
C-50

J. L. В. Smith

Old Fourlegs

London, 1958

Перевод с английского Л. Л. Жданова

Послесловие профессора
Т. С. Расса

Книга написана крупным ученым-ихтиологом. В ней рассказывается об одном из величайших биологических открытий нашего века — поимке живой кистеперой рыбы. Долгие годы ученые считали, что рыбы этой группы вымерли свыше 50 миллионов лет назад. Увлекательно и живо повествует автор о своих тяжелых, но радостных поисках, предшествовавших этому открытию. Книга печатается с небольшими сокращениями.

Художник С. Н. ТОМИЛИН


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРОШЛОЕ
ПОДНИМАЕТСЯ
ИЗ МОРЯ

Глава 1

Сцена подготовлена

Мы живем в чудесное, увлекательное время, и все же мне было бы еще радостнее, если бы я знал, что буду жить на Земле сто или тысячу лет спустя: ближайшее будущее обещает быть чрезвычайно интересным, даже волнующим, особенно для ученого.
Но, хотя мое сознание постоянно обращено к чудесам, которые сулит будущее, мне выпало совершенно невероятное счастье открыть для мира живую частицу очень далекого прошлого, настолько далекого, что ум рядового человека едва ли в состоянии объять такой огромный период. В итоге замысловатое научное наименование Coelacanth (целакант) приобрело громкую известность, прочно войдя в обиходную речь человечества.
Не так-то просто рассказать о таком событии. Появление целаканта было подобно могучей приливной волне: она смыла меня с моего пути, сжала в железных объятиях и увлекла за собой на стезю исканий, которые определили течение лучших лет моей жизни. Из-за целаканта моя жизнь приобрела необычный характер, причем многим она, совершенно ошибочно, представлялась очень привлекательной: ученый-исследователь отправляется в увлекательные экспедиции на полные романтики тропические острова, где удивительные, неизвестные науке рыбы только и ждут случая прыгнуть в его сети... Читатель газет видит во мне человека, который небрежно поднял трубку и позвонил премьер-министру, прося предоставить самолет для сенсационного полета за поразительной рыбой, прогремевшей на весь мир.
Когда я возвращаюсь из экспедиций, публика обязательно хочет узнать что-нибудь о моих, как им кажется, захватывающих похождениях. Меня буквально принуждали выступать с докладами по радио и непосредственно перед аудиторией. Я никогда не скрывал, что наша работа сопряжена подчас с неудобствами, лишениями, опасностями и упорным, настойчивым трудом, и, однако, все это не в состоянии заслонить романтический ореол. Молодые энтузиасты обоего пола непрерывным потоком идут ко мне с одним и тем же вопросом: «Моя нынешняя работа очень уж скучная. Как стать ихтиологом?»
И я им отвечаю. Сначала вы должны получить высшее биологическое образование и, желательно, научную степень, на это уйдет минимум пять лет. Далее вам предстоит не менее десяти лет трудоемкой и однообразной работы, как правило, низко оплачиваемой, в качестве ассистента того или иного светила; скучная, монотонная работа, вроде подсчета чешуи на сотнях и тысячах мелких рыбешек, что еще нуднее, чем считать монеты в банке (а монеты ведь не пахнут рыбой). Но и после этого может оказаться, что из вас не вышел ученый; к тому же хорошо оплачиваемая должность ихтиолога — большая редкость. Большинство, обескураженные, уходят в другие области. Но кое-кто преуспевает.
Эта книга посвящена почти невероятной истории открытия целаканта. Но так как история эта неразрывно связана с моей собственной судьбой, следует сообщить вам кое-что о том, как сложилась моя жизнь.
С самого начала она была богата контрастами и переменами, и это во многом объясняется своеобразными условиями Южно-Африканского Союза. Я родился в английской семье, в 1897 году, в городке Граф-Рейнет (плато Карру). Мое детство пришлось на тяжелые и жестокие годы англо-бурской войны, когда окружавшие меня люди превозносили все британское и с ненавистью бранили не только буров, но и вообще все южноафриканское, включая саму страну.
Мне всегда было присуще не совсем удобное свойство критически относиться к чужим мнениям. Для моей ученой карьеры это оказалось бесспорным достоинством, зато далеко не во всех случаях способствовало сердечным отношениям дома и в школе.
Первые годы учения прошли в различных сельских школах, где мальчики учились вместе с девочками. Затем я попал в совершенно новую для меня атмосферу закрытого учебного заведения, устроенного по образцу английских «паблик скул»*. Следующей резкой переменой был колледж в Стелленбосе, где преобладали африкандеры и были в почете национализм и политика; впрочем, к моим неопределенным политическим взглядам относились вполне терпимо. Там я отдал свое сердце химии.

* Закрытая средняя школа для мальчиков. — Прим. ред.

Разразилась первая мировая война, и 7 августа 1914 года меня вместе с тысячами сверстников призвали в армию, облачили в военный мундир и разместили в бараках в Винберге. Затем нас передали на нежное попечение полковой школы.
Через месяц кое-кого из нас сочли чересчур юными для сражений и вернули домой. Я продолжил свое учение в Стелленбосе, но мне хотелось непременно участвовать в войне, и, сдав в конце 1915 года очередные экзамены, я приготовился ехать в Англию, чтобы поступить в Королевские воздушные силы. Однако генерал Смэтс, на которого я смотрел тогда чуть ли не как на бога, призвал всех идти на завоевание Германской Восточной Африки. В итоге я, вместо того чтобы учиться бороздить воздушный океан, остался на земле в качестве обычного пехотинца. Тысячи полуобученных людей всех возрастов погрузили в Дурбане на транспортное судно, где нас кормили хлебом и консервированным кроличьим мясом и поили чаем. Большинство моих товарищей засели играть в карты, я же занялся подсчетом соотношения шлюпок и пассажиров и был слегка удручен получившимся коэффициентом. Впрочем, мы благополучно дошли до Момбасы, выгрузились на берег и включились в плохо руководимую кампанию.
После разного рода злоключений, в том числе малярии, дизентерии и острого ревматического воспаления суставов, я провел несколько месяцев в военных госпиталях, сначала в Кении, где чуть не отправился на тот свет, потом в ЮАС, в Винбергском госпитале, куда меня доставили в беспомощном состоянии. Наконец я, почти инвалид, возобновил учение в Стелленбосе. Мучимый лихорадкой, чаще больной, чем здоровый, я продолжал учиться до конца 1918 года, когда последовала новая резкая перемена: из африкандерского Стелленбоса я попал в Кембридж, в Англию, где стал вести научную работу в области химии. Университетская жизнь здесь сильно отличалась от той, к какой я привык. Порой студенты затевали бурные потасовки; урон, наносимый при этом общественному и университетскому имуществу, подчас достигал нескольких тысяч фунтов. Университет покрывал ущерб, взимая равные доли со всех студентов, даже с тех, кто был ни в чем не повинен.
Я основательно познакомился с родиной моих родителей и ее жителями, а в каникулы любил путешествовать и немало побродил по Европе; я научился говорить по-немецки, объясняться по-итальянски, узнал много нового. Несмотря на мою английскую кровь и мое воспитание, я с огорчением слушал критику по адресу Южной Африки. Я впервые почувствовал себя южноафриканцем, и встречавшиеся в Англии люди из ЮАС были для меня уже не англичане или африкандеры, а соотечественники. Привычная с детства пропасть между британцами и бурами закрылась.
Вернувшись в 1923 году в Южную Африку, я поступил на работу в колледж университета имени Родса. Здесь я преподавал химию, которую любил по-прежнему, и, урывая время для исследований, опубликовал несколько работ.
Мой отец был заядлый рыболов. Помню, как в детстве, вооружившись забракованными снастями, я поймал в Книсне свою первую рыбку. Вид чудесного сверкающего создания, которое я извлек из неведомого подводного мира, подействовал на меня потрясающе — сильнее, чем что-либо позднее в моек жизни. С тех пор рыбная ловля стала моей страстью, манией, но она приносила мне не только радости. В Южной Африке в дни моей молодости удить рыбу на море считалось недостойным университетского преподавателя (странно вспоминать об этом сейчас, когда даже крупные ученые гордятся своими уловами). Я быстро узнал все основные виды рыб, но чем старше я становился, тем больше мне хотелось знать. Определить необычные виды — а их было немало — оказывалось очень трудно. Некому было мне помочь, а книги, которые я мог достать, были слишком сложны для меня. В терминологии определителя мог разобраться только знаток, которому определитель уже не нужен.
Я бился в одиночку, снова и снова забредал в тупик, но в конце концов разработал цифровую систему для определения рыб. На это ушло все мое свободное время на протяжении целого года с лишком, пришлось переписать более миллиона цифр, зато система оказалась эффективной. Она позволяла мне в несколько минут определять совершенно незнакомых рыб, опознавать их даже по фрагментам. Это был огромный шаг вперед, и он дал мне оружие, которым обычно овладевают после более длительных занятий.
Управившись с рыбами, попавшими на удочку, я стал систематически коллекционировать другие виды, характерные для восточного побережья Капской провинции, причем обнаружил, к своему удивлению, что в этом деле у меня не было предшественников. Чуть ли не каждый прилив приносил что-нибудь редкое, новое для Южной Африки, а иногда и для науки, вообще. Я связался с музеем Олбэни в Грейамстауне; директор музея, Джон Хьюит, поддержал мои первые робкие шаги в области ихтиологии. В 1931 году я впервые выступил с коротким сообщением в записках музея, с собственными иллюстрациями, казавшимися мне вполне удовлетворительными. Но один мой знакомый по Кембриджу, зоолог, прислал письмо, в котором удивлялся тому, что химик пишет о рыбах: дескать, текст еще туда-сюда, зато иллюстрации ужасны. Так я впервые понял, насколько важны в биологии хорошие иллюстрации, и в дальнейшем они стали неотъемлемой частью моих публикаций; в последнее время главная заслуга в этом принадлежит искусству моей жены.
Мне постоянно помогала основательная математическая подготовка, которую проходят далеко не все систематики. Я преуспевал так быстро, что вскоре любители-рыболовы стали обращаться ко мне за справками, мне приносили и присылали все больше рыб для определения. Соответственно росла и переписка; работа приобрела такой объем, что временами я просто терялся. Куда ни повернись, всюду ждет что-то новое и увлекательное; мое время было заполнено настолько, что мало-помалу я оставил все прочие развлечения.
Химия охватывает огромную область; от нее в очень большой мере зависит наша жизнь и промышленность. Предмет и методы любой науки непрерывно изменяются, словно кадры в кино, и если вы не хотите отстать, то должны отдавать своей науке все силы.
Глубоко увлеченный двумя столь различными и широкими областями науки, я оказался в трудном положении. Разумеется, в рабочее время я занимался только химией, как бы ни манила меня какая-нибудь новая рыба. Зато все мои свободные часы, все каникулы были посвящены рыбам. Я одновременно печатал публикации по ихтиологии и по химии; мне удалось издать три учебника по химии.
Университеты Южной Африки складывались под сильным влиянием шотландской системы образования, где делается упор на высокий уровень преподавания. Кроме того, развитие университетов определялось необходимостью готовить молодых специалистов по отраслям, которые играли первостепенную роль в быстрорастущей экономике.
Научные исследования занимали в южноафриканских университетах второстепенное и не очень надежное положение. Сотрудникам платили обычно за выполнение их прямых обязанностей, то есть за преподавание, и хотя официально исследовательская работа поощряется, каждый, кто будет уделять ей чересчур много времени, рискует услышать обвинение в недостаточном внимании к своим основным обязанностям. Считалось странным и даже предосудительным, что человек преподает один предмет, а исследования ведет в совершенно другой области. Когда я занимался первым целакантом, мне недвусмысленно сообщили, что ректор университета вправе предложить своим подчиненным воздержаться от научных исследований даже в свободное время, если он считает, что это занятие снижает эффективность преподавания. Все это, конечно, разумно. Как правило, никто не может быть слугой двух господ, во всяком случае долгое время.
На протяжении многих лет я (следствие восточноафриканской кампании) страдал от недугов, которые ставили в тупик моих врачей. Эскулапы лишили меня зубов, гланд и аппендикса. Однако у меня нет никаких недобрых чувств к тем, кто принимал участие в этой вивисекции, напротив, я даже благодарен им за то, что они не заинтересовались другими органами. Не видя иного выхода, мы с женой решили искать исцеления в здоровой пище, и несколько лет я осваивал новый образ жизни; поэтому я и смог вынести лишения трудных экспедиций в тропических водах, которые увенчались приобретением второго целаканта.
К 1930 году самая обширная коллекция южноафриканских рыб была в Кейптаунском музее, ее собрал и частично обработал покойный Дж. Д. Ф. Джилкрист*.

* Профессор Дж. Д. Ф. Джилкрист, пионер науки, был человеком небольшого роста, но с большим сердцем и душой. Его талант, энергия и настойчивость помогли заложить основу ихтиологии и современного рыбного промысла в ЮАС.
** К. Бэрнэрд — один из наиболее одаренных, разносторонних и плодовитых биологов, когда-либо живших в ЮАС. Его исследования во многих областях явились ценным вкладом в развитие научной мысли в Южной Африке.

На основе этой коллекции большую монографию написал К. Бэрнэрд, заместитель директора Южноафриканского музея, в то время ведущий специалист по рыбам Южной Африки**.
На востоке Капской провинции местные музеи были в Грейамстауне, Порт-Элизабете, Ист-Лондоне и Кинг-Вильямс-Тауне; их штаты состояли из одного заведующего, который выполнял административные функции, занимался наукой и был консультантом по всем вопросам. И поэтому все заведующие с радостью принимали мои услуги (я был почетным хранителем ихтиологических коллекций этих музеев), я регулярно их навещал, и они сохраняли или присылали мне для исследования редких рыб.
Я пытался убедить команды рыболовных траулеров в том, как важно выискивать необычных рыб в улове, особенно среди «сорной» рыбы. Но мое предложение не очень увлекало рыбаков, понадобился более тесный контакт. Пришлось самому переносить невзгоды плавания на маленьких траулерах по бурным морям Южной Африки. Часто из-за морской болезни я еле карабкался по скользкой, качающейся палубе, разбирая то, что забраковали рыбаки.
Но зато теперь я уже не был для них чужаком, который сидит на берегу в уютном музее, предоставляя им грязную работу, и безразличие сменилось интересом, даже энтузиазмом.

* Ярус — рыболовная снасть в виде длинной веревки с укрепленными на ней на определенном расстоянии друг от друга крючками на поводках. — Прим. ред.

Я выходил в море на мелких суденышках, ведущих ярусный лов*; вместе с жителями побережья ловил неводом. Навещал уединенные маяки, рыбачьи домики, склады и всюду говорил о рыбе, рыбе, рыбе... На все это уходило немало времени и усилий, но они окупались непрерывным потоком сокровищ.
Изучение рыб не оставляет человеку много свободного времени, даже если это занятие не совмещается с другими. Тем не менее мне в самом начале моего увлечения удалось, прочесть кое-что об ископаемых рыбах, и с тех пор я старался урвать часок-другой, чтобы исследовать этот захватывающий, новый для меня древний мир. Я получил общее представление о видах, которые жили и вымерли до нашей эры, и эта область науки показалась мне чуть ли не самой занимательной. У меня было много дел, и я не мог по-настоящему отдаться этому увлечению. Но все же загадочные представители далекого прошлого постоянно занимали мой ум, я буквально страдал от того, что они навсегда исчезли и их никто больше не увидит. Хорошо еще, что ископаемые рыбы сравнительно редкая находка в большей части Южной Африки. Если бы было иначе, я, наверное, все забросил бы ради них.
Таким образом, до 1938 года я словно нарочно готовил себя к появлению первого целаканта. Я поддерживал тесный контакт с музеями, установил теплые личные отношения с командами траулеров и рыбопромысловыми фирмами, хорошо знал многих рыболовов-любителей (ведь я и сам был в их числе). И в моем мозгу не только копились и быстро расширялись достаточно полные знания о рыбах, обитающих в наших водах, но и сложилась в общих чертах панорама, рисующая длинную цепочку разнообразных созданий, которые приходили друг другу на смену, начиная с древнего прошлого. В конце концов ведь одно из этих созданий было моим далеким-далеким предком!

Глава 2

Тридцать миллионов поколений

Когда говоришь, что целаканта считали вымершим пятьдесят миллионов лет назад, многие находят невероятным, как могут ученые так просто обращаться с такими отрезками времени. Действительно, это огромный период; однако он мал по сравнению с возрастом нашей Земли. И прежде чем указать, на какой «полочке» должен лежать целакант, полезно вкратце рассмотреть, что знают ученые о жизни прошедших эпох.
Хотя окаменелости находили уже давно, их подлинное значение, как ни странно, стало ясно сравнительно недавно. Одной из первых таких находок был почти полный скелет большой саламандры, обнаруженный в Германии; этот скелет церковники сочли останками «несчастного грешника, погубленного потопом».
Палеонтология — наука о древней жизни — в известном смысле очень молода, но за последние полвека она развивалась с такой стремительностью, которую вряд ли могли предвидеть ее основоположники. Менее чем за сто лет интенсивного труда выдающиеся умы человечества, опираясь подчас на разрозненные фрагменты окаменело-стей, смогли прочесть и расположить по порядку многие страницы истории жизни, с самого отдаленного прошлого до наших дней, и воссоздать почти полностью основные формы организмов, населявших Землю в каждую из далеких эпох. Представление о громадных периодах времени, ушедших в прошлое, быстро расширялось. Были разработаны методы, позволившие измерить эти периоды с точностью, о которой не так давно нельзя было и мечтать: Эти методы основаны на новейших достижениях науки и до сих пор постоянно совершенствуются и обновляются.
Вот один из методов, которым определяют примерный возраст горной породы. Радиоактивный уран излучает материальные частицы (гелий), превращаясь тем самым в свинец. Срок, которого требует такое превращение, известен — много миллионов лет. Измерив процент свинца в уране, можно установить, сколько времени прошло
с начала процесса распада. Когда распад происходит в толще горной породы, можно также исходить из количества выделенного гелия. Есть и другие методы, один из них основан на свойствах изотопов*.

* Недавно разработан очень ценный способ определения возраста ископаемых останков. Он основан на том, что углерод в тканях живых организмов, как растительных, так и животных, содержит (это было установлено в 1946 году) небольшое постоянное количество радиоактивного изотопа с атомным весом 14. По сравнению с ураном период полураспада этого изотопа очень невелик и составляет всего 5600 лет. Присутствуя в органических остатках (кости скелета, ствол дерева, затонувшего в болоте), углерод 14 постепенно утрачивает радиоактивность. Его количество настолько мало, что может быть измерено лишь очень тонкими приборами и в строго определенных условиях. Проверить этот способ удалось, изучая остатки, возраст которых был точно известен; в руках специалиста он дает замечательные результаты. Недавно применение этого метода произвело подлинную сенсацию в науке. В начале столетия внимание биологов привлекло открытие в Пилтдауне (Англия) костей черепа, который многие эксперты отнесли к весьма древнему виду человека, впоследствии названного Пилтдаунским и датированного чуть ли не миллионом лет. Кое-кто сомневался в подлинности находки, но большинство английских ученых согласились с датировкой, и кости считались одним из ценнейших экспонатов Британского музея. Используя свойства изотопа углерода, удалось установить, что череп составлен из костей различного возраста; ни одна из них не принадлежала древнему человеку. Это была сознательная подделка, Пилтдаунский человек никогда не существовал. Недавно (в 1955 году) вышла книга, излагающая эту историю.

Интересно отметить, что хотя новые достижения техники и позволили внести кое-какие уточнения в датировку, эти поправки совсем незначительны. Таким образом, похоже, что мы располагаем достаточно точными данными о продолжительности огромных отрезков времени между основными вехами истории жизни на Земле.
Теперь почти все признают, что Солнце — звезда, что во Вселенной есть неисчислимые миллиарды подобных звезд, что наше Солнце когда-то и где-то начало свое существование как колоссальное скопление раскаленных газов. Эти газы, вращаясь и перемещаясь в космосе, постепенно остывали. Время от времени от главной массы отрывались частицы, и они образовали планеты, в том числе и нашу Землю. Частицы остывали быстрее, чем само Солнце. В начале, разумеется, Земля была настолько раскалена, что тоже представляла собой облако газа. По мере остывания облака образовалось жидкое ядро, затем уплотнилась и поверхность, появилась земная кора, окруженная плотным слоем бушующей атмосферы, состоящей из раскаленных газов*.

* Среди советских ученых широким признанием пользуется космогоническая теория О. Ю. Шмидта. Согласно этой теории, планеты образовались путем сгущения космической пыли и более крупных космических тел — астероидов. В процессе увеличения массы формирующейся планеты возрастала сила тяготения и развивалось огромное давление, которое привело к расплавлению вещества внутренних частей планеты. По этой теории Земля и в настоящее время не остывает, а разогревается в результате радиоактивного распада. Распределение вещества земли по удельному весу началось тогда, когда расплавилось ее ядро, и продолжается до сих пор. — Прим. ред.

Вся существующая ныне на Земле вода была тогда паром. Наступило время, когда вся масса Земли остыла настолько, что холод окружающего пространства вызвал дождь; гигантские облака окутали всю планету. Первоначально дождь никогда не достигал Земли, она была слишком горячей, потом он стал падать на плотную корку, чтобы тут же испариться. Очень долго, вероятно тысячи лет, на Земле продолжался непрекращающийся ни на минуту потоп, и поверхность планеты относительно быстро остывала. Можно легко представить себе, какие бури бушевали тогда в атмосфере. Они, конечно, были неизмеримо сильнее нынешних. Кстати, нужно заметить, что и сейчас наша планета в большой степени остается жидкой: под ее твердой корой все вещества находятся в расплавленном состоянии. Земля непрерывно остывает, отдавая воду и воздух в окружающее пространство. Если планета просуществует достаточно долго, в отдаленном будущем наступит время, когда вода и воздух останутся лишь в твердом состоянии. Так или иначе, жизнь в известной нам форме, «беззаботная» жизнь на поверхности Земли, использующая в готовом виде воду и кислород, — лишь преходящее явление в необъятном океане времени.
Геология и палеонтология идут рука об руку, и ученые разделили историю существования Земли на эры, системы и периоды, которым для удобства присвоены наименования. Нижеследующая таблица, дающая представление о геологическом летосчислении, основана на более или менее общепризнанных принципах**.

** В советской геохронологии приняты термины: эра, период, эпоха, век, время. Но наряду с «периодом» распространен и соответствующий ему термин «система», тогда как эоцен, олигоцен и т. п. обычно именуются эпохами. В основном же таблица из книги Дж. Смита соответствует принятой у нас геохронологии. — Прим. перев.

 

 

 



Геологическое летосчисление

Эры Системы Периоды Миллионов
лет назад
Формы жизни
Возникновение
Земли
3000 (минимум)
 
Докембрий Эозойская
1 700
Первичные низшие формы жизни
Архейская
Протерозойская
Палеозойская

Кембрийская
500
Беспозвоночные
Ордовицианская
400
Беспозвоночные
Силурийская
350
Позвоночные рыбы
Девонская
320
Rhipidistia, целаканты, различные рыбы, земноводные
Каменноугольная
280
Примитивная флора на суше, земноводные
Пермская
220
Земноводные
Мезозойская

Триасовая
190 Пресмыкающиеся
Пресмыкающиеся, сходные с млекопитающими
Юрская
150 Птицы
Меловая
120 Цветковые, млекопитающие
Кайнозойская Третичная Эоцен 70 Млекопитающие
Олигоцен 50 Млекопитающие
Миоцен 25 Млекопитающие
Четвертичная Плейстоцен 1 Обезьяночеловек, человек каменного века
Голоцен
0,04 Современный человек

Существует резкое различие между «мертвой», неорганической, материей и живыми организмами; до сих пор никому не удавалось перебросить мост между этими двумя категориями. Первичным формам жизни на Земле, без сомнения, предшествовал процесс зарождения органической материи; иными словами, неживые соединения, содержащие углерод и другие элементы, необходимые для живых организмов известного нам типа, каким-то образом стали живыми. Пока что никто не сумел «оживить» неживые органические соединения; однако вполне возможно, что в природе постоянно возникают благоприятные сочетания элементов и переход в живое состояние бывает даже сейчас, так что если на Земле будет уничтожена вся жизнь, она может возникнуть снова*.

* Постоянное присутствие и пропорция радиоактивного изотопа С14 в живой материи склоняет меня к мысли, что «сотворение жизни», или «одушевление» материи, видимо, произошло, в подходящей для этого неживой материи под влиянием особого рода радиоактивности и интенсивности. Когда-нибудь окажется возможным определить род этого излучения и воссоздать процесс в лаборатории, хотя полученная таким путем живая материя не обязательно должна быть тождественна той, которая первоначально возникла на Земле.

** Подробнее о происхождении жизни на земле см.: Л. И. Опарин. Жизнь, ее природа, происхождение и развитие. М., Изд-во АН СССР, I960. — Прим. ред.

Общепризнано, что жизнь зародилась в воде**; считают, что первые живые создания были очень примитивны и представляли собой мелкие студенистые комочки, подобные хорошо известным зоологам простейшим — крохотным живым существам. «Вдохновенные догадки», основанные на тончайших следах в древних горных породах, говорят, что живая материя впервые появилась на Земле примерно 1700 миллионов лет назад. Эти первичные формы жизни медленно развивались и послужили основой для других форм, в том числе более совершенных. Приблизительно 450 миллионов лет назад существовали уже беспозвоночные разных видов, иные довольно крупные; они населяли почти все водоемы планеты.
Первые настоящие позвоночные появились предположительно 400 — 350 миллионов лет назад. Они развились, очевидно, из беспозвоночных форм и представляли собой довольно странные для нас создания: ни чешуи, ни настоящих челюстей, только мягкие, приспособленные для сосания «рты». О некоторых из них даже трудно говорить, как о «позвоночных», потому что у них не было костей, а позвоночный столб состоял из хряща. Зато тело других видов было покрыто тяжелой костной броней; от этого периода остались превосходно сохранившиеся окаменелости.
Многое говорит за то, что в конце силура и начале девона произошла какая-то резкая перемена, именно тогда впервые появились рыбы, близкие к известным нам современным видам. У них были настоящие костные челюсти, чешуя из налегающих одна на другую пластин, в скелете появились костные образования. Плавники выглядели очень своеобразно, напоминая маленькие весла с бахромой из мягких лучей; вот почему этих рыб назвали Crossopterygii, или кистеперые.
Кистеперые рыбы во многих отношениях являли собой огромный шаг вперед в эволюции животных. Мало того, уже тогда им были присущи важные черты, характерные и для современных рыб, а одна из групп кистеперых положила начало формам, которые освоили сушу и стали нашими прямыми предками.
Следует помнить, что к началу девонского периода суша очень отличалась от того, к чему мы привыкли сегодня. В воде развилась богатая животная и растительная жизнь, на суше же, представлявшей собой преимущественно голый камень, жизнь, видимо, еще не появилась. И только в конце девона растения стали «выбираться» на берег, сделав тем самым сушу более привлекательной и для животных. Многим, вероятно, кажется странным, что такие «сидячие» организмы, как растения, могут перемещаться, осваивать новую среду, выходить из воды и шагать через материк, но это факт. И если уж на то пошло, растения могут перемещаться даже довольно быстро. Возьмите сосновый лес, и вы поймете, как деревья заселяют новые области: вспомните, ведь чем дальше от леса, тем больше вы можете видеть молодых деревьев, выросших из семян, перенесенных ветром.
Видимо, насекомые появились на суше почти одновременно с растениями, но прошло еще около ста миллионов лет, прежде чем сушу стали осваивать позвоночные.
Жизнь в ту пору кипела в большинстве водоемов, однако позвоночные, например кистеперые рыбы, судя по всему, предпочитали пресноводные болота. Рыбы не меньше нас нуждаются в кислороде, а добывают они его из воды, в которой растворено некоторое количество атмосферного кислорода. Если же вода теряет кислород, рыба не может в ней жить; мы все видели, что происходит, когда пруды начинают высыхать. Гниющая растительность поглощает весь растворенный в воде кислород, и рыба погибает. По той же причине одна разлагающаяся рыба может погубить много живых.
Видимо, на Земле всегда бывали короткие или затяжные наводнения и засухи. Даже короткая внезапная засуха влечет за собой высокую смертность болотных рыб. Если засуха наступает постепенно, рыба не гибнет так быстро. Очевидно, в те далекие дни какие-то рыбы выживали даже в гнилых лужах, усваивая нужный им кислород из воздуха капиллярами ротовой и жаберной полости. Отдельные виды со временем приспособились как бы «глотать» воздух и отчасти дышать им; сначала они делали это в силу необходимости, а затем уже сами могли выбирать подходящий способ дыхания.
Последствия этого преобразования были огромны. Во-первых, когда пересыхали мелкие водоемы, такие рыбы могли существовать на воздухе достаточно долго, чтобы перебраться в другой, лучший водоем и, таким образом, выжить. На протяжении многих долгих веков они, очевидно, все больше и больше осваивались с наземным существованием; возможно, что они стали переходить из водоема в водоем в поисках лучшей пищи. И постепенно некоторые рыбы стали на путь развития, который привел к появлению существ, более приспособленных к жизни на суше, могущих жить и на земле, и в воде, — так называемых земноводных, современным представителем которых является, например, лягушка. Плавники, преображаясь, стали конечностями. Был сделан важнейший, с нашей точки зрения, шаг в развитии жизни, первый настоящий шаг на пути к появлению человека.
Тут-то на сцене и появился целакант. Кистеперые развивались по двум важнейшим линиям, представляемым целакантами и рипидистиями (Rhipidistia). Достаточно взглянуть на ископаемые остатки, чтобы убедиться, сколь близки друг другу эти виды. Некоторые окаменелости рипидистий более древние, поэтому большинство современных ученых полагают, что сперва появились рипидистии, а целаканты развились из них. Стоило одному-двум ведущим специалистам высказать эту точку зрения, даже не обосновывая ее убедительными доказательствами, и она стала общепризнанной. Между тем, будь это так, должны бы остаться следы каких-то переходных форм — ведь развитие шло в однородных условиях. Нам известны рипидистии и известны целаканты, а между ними — ничего. Так что вполне возможно, что оба типа произошли от еще неизвестной, более древней формы, которую тоже можно причислить к нашим предкам. Мне кажется, что рано или поздно в ранних ярусах будут открыты остатки такой формы.

Eusthenopteron из группы Rhipidistia, которого считают предком
наземных животных. Длина около 30 см

Как бы то ни было, давайте проследим историю двух основных линий эволюции рыб. Обе группы обитали в болотах. Строение их плавников убеждает нас в том, что они могли покидать воду и перемешаться по суше не только вынуждаемые обстоятельствами, но и по своей воле. Есть серьезные основания считать рипидистий предками амфибий и всех прочих наземных позвоночных, включая человека, хотя сами рипидистий вымерли очень-очень давно. (Впрочем, недавнее появление целаканта преподало всем нам хороший урок; лучше быть осторожными и сказать: все имеющиеся данные говорят о том, что рипидистий давно вымерли.) Иными словами, хотя сами они и не смогли пережить резкие перемены в природе, зато каким-то образом стали родоначальниками животных, которые приспособились к новому образу жизни — на суше. В известном смысле недостаточная приспособленность рипидистий способствовала тому, что их потомки выжили и выделились в особую ветвь наземных животных.
Совсем иначе было с целакантами. Они оказались выносливей. Трудно сказать, где появился первый целакант 300 миллионов лет назад — в пресном водоеме или в море. В отношении других рыб тоже часто нелегко решить этот вопрос. Как правило, окаменелости образуются, если животное погребено в иле, который затем твердеет и минерализируется. Это может произойти, например, в устье реки, где скапливаются ил и другие наносы. В Южной Африке во время половодья пресноводных рыб часто выносит в море, где они гибнут. Если то же самое случалось в далеком прошлом, — а это очень вероятно, — возле устьев древних рек могли сформироваться слои осадочных пород, включающих окаменелые остатки как пресноводных рыб, так и типично морских организмов, например моллюсков. И если по какому-то совпадению остатков таких рыб больше нигде не находят, их легко могут отнести к морским. Твердо установлено одно: целаканты широко распространились по всей земле и жили либо в болотах, либо в реках и лиманах, либо в морях. Известны замечательные окаменелости. Так, совсем недавно во время раскопок в Принстоне, США, были вскрыты слои, образовавшиеся там, где 190 миллионов лет назад находилось болото. Здесь обнаружили на один квадратный метр более сотни окаменелостей целаканта. Видимо, это болото просто кишело целакантами! Неплохо было бы очутиться на берегу триасового болота и поудить целакантов на крючок с червяком... В ту пору, наверное, уже были подходящие черви. Назовите меня чудаком, но мне кажется, что где-нибудь и по сей день есть такое болото. Интересно, кто его откроет первым?
Вспоминая время, когда еще не знали, что целакант живет в наши дни, удивляешься: как это никто не обратил по-настоящему внимания на замечательные свойства этой рыбы, хотя о них уже тогда было известно? Сколько в ней необыкновенного, такого, что давно должно было привлечь интерес исследователя! Окаменелости показывают, что уже древнейший целакант обладал важными особенностями, например в строении челюстей, и имел налегающую чешую. Это были огромные и очень важные в борьбе за существование преимущества в сравнении с другими рыбами того времени. Даже современные рыбы обладают лишь ненамного более совершенным строением. Недаром целакант непрерывно прослеживается дольше любого другого позвоночного — с 300 до 50 миллионов лет назад. Целых 250 миллионов лет! Резкие изменения климата и вертикальные колебания суши совершенно истребили за это время бесчисленные виды животных. И тем более поразительно, что за зтот огромный период целакант так мало изменился.

Реконструкция древнего целаканта по ископаемым остаткам.
Внизу — изображение окаменелости; вверху — предполагаемый вид
живого целаканта (по Смит-Вудворду)

Смешно, когда иные ученые говорят о целакантах, как о «дегенеративной ветви» лишь потому, что целакант не стал родоначальником других форм. Поистине удивительный подход: ведь человек бесспорно относится к той же категории, поскольку производит на свет только себе подобных и никакие иные формы от него не произошли... Способность устоять при всех изменениях среды никак не назовешь вырождением. Возможно, некоторые целаканты покинули воду, но так или иначе природная выносливость позволила им продолжать свое существование после того, как более, казалось бы, жизнеспособные рипидистии вымерли (во всяком случае, так говорят данные, которыми мы располагаем). А теперь и совсем ясно, что старик целакант оказался куда крепче, чем мы думали. Древний род целаканта живет и здравствует, и с тех пор, как он «официально» вымер, в нем сменили друг друга минимум 30 миллионов поколений. Вы только представьте себе: тридцать миллионов поколений!
Другая примечательная черта целаканта: он был распространен по всему миру и все-таки отдельные представители этого рода мало чем отличались друг от друга, даже те, которых разделяли большие расстояния. Так, окаменелости показывают, что был период, когда в Гренландии и на Мадагаскаре одновременно обитали схожие между собой целаканты; возникает вопрос: не один ли это вид. Для огромной эпохи в 250 миллионов лет известно всего двадцать пять различных видов, из них десять в триасе, на который приходится максимум видов из общего числа целакантов. Затем их как будто стало меньше, но надо сказать, мы мало что знаем о тех видах, которые обитали в море, так как окаменелости морских животных очень редки.
Итак, на протяжении огромного периода целаканты почти не различались в строении. Судя по их зубам, они перепробовали всякую пищу. Большинство из них были обычными хищниками, охотившимися на других рыб, но некоторые явно питались преимущественно моллюсками. Мощные коренные зубы и костные пластины во рту были скорее приспособлены для измельчения пищи, чем для укуса жертвы. Большинство известных по окаменелостям целакантов были невелики — от 12 до 50 сантиметров в длину. Легко понять, что окаменелости знакомят нас с формами, которые обитали там, где вообще легче образовывались окаменелости, то есть преимущественно в болотах. Как правило, такие водоемы неглубоки и там преобладают небольшие рыбы. Среди известных нам целакантов болотные по количеству стоят на первом месте. Но это далеко не значит, что все древние целаканты были такими же мелкими. Сравнительно недавно в Германии нашли ископаемые остатки почти полутораметрового целаканта. Так что очевидно, наши палеонтологические материалы, несмотря на их обилие, далеко не полны.
Итак, вы познакомились с целакантом. Эта примечательная группа возникла более 300 миллионов лет назад и продолжает существовать почти без изменений до сего дня. За этот огромный период появлялись, расцветали и исчезали бесчисленные виды рыб. Многие из них, возможно, были лучше приспособлены к жизни, чем наш старина целакант, и однако же он пережил всех! Он и сейчас неторопливо бродит в своем царстве, его потребности немногочисленны и скромны, и похоже, что он будет по-прежнему жить, когда исчезнут и забудутся многие «активные современные типы», о которых говорят, что якобы они загнали целаканта в глубины. Он напоминает одинокого крепкого старика, который не просит ничьей милости. Старина целакант... Вырожденец? Ну нет!

Глава 3

Золушка

Наука ныне довольно прочно вошла в жизнь Южной Африки, и южноафриканские ученые играют все большую роль; многие завоевали в своей области всемирную известность. Но мало кто знает, что эти успехи достигнуты сравнительно недавно, в основном за годы жизни последнего поколения.
Еще совсем недавно чуть ли не всю научную работу в стране выполняли «гастролеры», а также «импортированные» специалисты. Многие из них оказывались в Южной Африке в полном одиночестве, без коллег. Понятно, что они старались поддерживать связь с родиной и теми научными учреждениями, в которых работали раньше.
Тогда в ЮАС научные учреждения были только в крупнейших городах. Немногочисленные и скромные местные коллекции исторических реликвий и «любопытных вещиц» вряд ли можно было называть музеями. Если открывали что-нибудь из ряда вон выходящее (а это случалось нередко), находку обычно отправляли для исследования в Европу.
Тогда многие считали, что работа, которая ведется в южноафриканских научных учреждениях, в том числе музеях, никак не может сравниться с исследованиями в европейских научных центрах. Местные музеи накапливали краеведческий материал, но существовало общее мнение, даже порядок, согласно которому ценные находки следовало не оставлять в малозначительных местных коллекциях, а отправлять в пользующиеся авторитетом заморские учреждения, вроде Британского музея. Кое-где в Южной Африке и по сей день есть сторонники такого воззрения.
Из-за таких взглядов (во всяком случае отчасти) Ист-Лондонский музей возник поздно и поначалу рос очень медленно. В декабре 1938 года этот музей, один из самых молодых в стране, был мало кому известен. Ему приходилось буквально бороться за свое существование, так как он располагал лишь скромными правительственными ассигнованиями и удручающе маленькой финансовой поддержкой со стороны муниципалитета, который не считал свой музей сколько-либо важным или ценным учреждением. Всего в год поступало менее 700 фунтов: на жалованье, оборудование, помещение, пополнение коллекций, — одним словом, на все. Просто невероятно, как музей ухитрялся существовать в таких условиях, тем более что он открылся без каких-либо частных пожертвований и располагал очень скромным оборудованием. Как и большинство подобных учреждений в Южной Африке, сначала он возглавлялся часто сменявшимися добровольными «почетными хранителями», но затем появился первый штатный заведующий — мисс М. Кортенэ-Латимер.
Иные считали странным избрание на такой пост молодой женщины, но совершенно очевидно, что ответственные за этот выбор люди судили мудро и здраво. Мисс Латимер показала себя знающим и деятельным человеком; она энергично вступила в борьбу с трудностями, которые мешали осуществлению ее идей и планов по развитию музея. Сложно было не только добывать при очень скромных средствах все необходимое для музея, но и убеждать почетное правление, особенно председателя, что музей может стать одним из самых известных в стране. (В действительности он стал известен даже во всем мире.)
С самого начала мисс Латимер очень разумно сосредоточила свои силы на создании экспозиций, рассказывающих о жизни окружающей местности. Она стремилась к поставленной цели с присущей ей энергией и энтузиазмом. Видя, что главный спорт и увлечение местных жителей — рыбная ловля, она заручилась поддержкой рыбопромысловых компаний. Ист-лондонское отделение компании «Ирвин и Джонсон» предоставило музею немало ценных образцов морской фауны. Молодая заведующая знакомилась с капитанами траулеров и сумела заразить их своим энтузиазмом. Рыбаки отбирали из улова незнакомых рыб и доставляли в порт. Стало обычным сохранять «сорную» рыбу, чтобы мисс Латимер могла в ней порыться; так она нашла немало сокровищ.
Поэтому не было ничего необычного, когда утром 22 декабря 1938 года мисс Латимер позвонили из компании «Ирвин и Джонсон» и сообщили, что один из траулеров доставил ей рыбу на исследование. Она вызвала такси и вместе с Иноком, служащим музея, поехала на причал.
Капитан уже сошел на берег, но один из матросов показал ей груду рыбы на палубе, преимущественно акул. Акулы были самые обыкновенные, но тут мисс Латимер заметила под ними большую синюю рыбу с мощной чешуей. Странные плавники и окраска заинтересовали ее; она попросила вытащить незнакомку из кучи. Удивительно... Ничего похожего мисс Латимер не видела до сих пор. Некоторое время она озадаченно разглядывала необыкновенную рыбу, изучала пасть, плавники. Спросила старика тралмейстера, приходилось ли ему раньше встречать что-нибудь подобное. Он ответил, что за тридцать лет работы ему ни разу не попадалась такая рыба, и обратил ее внимание на плавники, напоминающие руки человека, и на сходство рыбы с большой ящерицей.
Мисс Латимер показалось, что у рыбы есть что-то общее с двоякодышащими; во всяком случае, было ясно, что это нечто редкое, бесспорно заслуживающее сохранения. Тралмейстер сказал, что рыба была нежного голубого цвета, когда ее извлекли из воды, но вела себя очень агрессивно, злобно щелкала челюстями. Рыбаки сразу обратили внимание на ее необычный вид — никто из них в жизни не видал такой рыбы — и позвали капитана Госена. Он притронулся к рыбе, вдруг она изогнулась и чуть не схватила его за руку устрашающей зубастой пастью. Капитан велел сберечь ее для мисс Латимер; он как раз решил идти обратно в порт.
Рыба была очень тяжелая, длиной около полутора метров. Мисс Латимер попросила ее взвесить: 57,5 килограмма. День был жаркий, и рыба сильно пахла. Всякая рыба пахнет в жаркий день, но у целаканта был свой, особый запах, который нам предстояло узнать очень хорошо...
Мисс Латимер потом рассказывала, что ей стоило немалых трудов убедить шофера такси довезти рыбу до музея, хотя она предусмотрительно застелила пол машины старыми мешками. Водитель был так недоволен, что намеренно отошел в сторону, пока мисс Латимер и Инок с трудом грузили в машину свою добычу.
Но мало доставить в музей тяжелую рыбу. Что делать с ней дальше? Мисс. Латимер негде было хранить такой экспонат. Она решила на всякий случай полистать немногие имеющиеся справочники, чтобы попытаться его определить. Увы, она ничего не нашла. Сделав грубую зарисовку и положенные измерения, мисс Латимер раздобыла тележку и вместе с Иноком отвезла рыбу к чучельщику, который выполнял заказы музея (музей не располагал даже собственной тележкой). Кроме того, она попросила одного фотографа-любителя сделать несколько снимков. Он выполнил ее просьбу, но лента почему-то не удалась.
Костные пластины в голове рыбы, чешуя и плавники склонили мисс Латимер к мысли, что это ганоидная рыба, возможно, представитель двоякодышащих. Но как это проверить? Она надеялась, что я ей помогу. Мисс Латимер просила препаратора на всякий случай сохранить все что можно; он так и поступил. Но к 27 декабря внутренности пришли в такое состояние, что она, не получив от меня ответа, уступила настояниям чучельщика, который предлагал их уничтожить. Мисс Латимер вспоминает, что когда она, поборов свою застенчивость, пришла к председателю правления музея — ныне покойному доктору Брюс-Бейсу, — чтобы рассказать о необычной рыбе, он только посмеялся над ее догадками, окончательно добив ее словами: «Вам все гадкие утята кажутся лебедями». Но если она уж очень настаивает, то он подпишет разрешение сделать чучело. Ведь этого вполне достаточно?
Возможно, бесстрастность моего изложения кое-кого удивит. Но поверьте, что возиться в жаркий день с большой вонючей рыбой — далеко не приятное и не легкое дело. Это адская работа, тем более для женщины. К величайшему счастью, мисс Латимер не была обычной женщиной. По собственному опыту я отлично могу судить, как много она сделала тогда и сколько трудностей преодолела, не встречая нигде поддержки, вдохновляемая только присущим ей горением души. Мое восхищение и уважение к ней неизменно. Настоящий ученый не может не восхищаться ею. Только чутье мисс Латимер, подсказавшее ей, что речь идет о чем-то очень ценном, а также сила воли и решимость спасли этот экземпляр; менее настойчивый человек отступил бы.
На следующее утро после прибытия удивительной рыбы мисс Латимер написала мне письмо, приложив свою зарисовку и описание. Она и не подозревала, каковы будут последствия. Их можно сравнить с атомным взрывом, даже с двумя атомными взрывами, потому что целакант дважды дал толчок волнам, которые обошли весь свет. Впрочем, эти волны не улеглись и по сей день.

Глава 4

Удивительнее, чем вымысел

На берегу Книснинской лагуны, в нескольких километрах от моря, у нас есть дом с лабораторией. Здесь я не только занимаюсь рыбной ловлей, но регулярно провожу исследования чрезвычайно богатой и разнообразной ихтиофауны обширного эстуария. Это исключительно интересный водоем, обладающий многими уникальными чертами.
В декабре 1938 года мы уехали из Грейамстауна в Книсну. Я прихварывал; к новому году мое здоровье все еще не наладилось.
Днем 3 января 1939 года один из наших друзей привез нам из города большую пачку почты, преимущественно рождественские и новогодние поздравления. Мы разобрали почту и сели читать каждый свои письма. Среди моих писем, посвященных, как всегда, преимущественно экзаменам и рыбам, оказалось и письмо со штампом Ист-Лондонского музея — я сразу узнал почерк мисс Латимер. Первая страничка носила характер обычной просьбы помочь с определением. Я перевернул листок и увидел рисунок. Странно... Непохоже ни на одну рыбу наших морей... Вообще ни на одну известную мне рыбу.
Скорее, нечто вроде ящерицы. Вдруг у меня в мозгу будто взорвалась бомба: из-за письма и наброска, как на экране, возникло видение обитателей древних морей, рыб, которые давно не существуют, которые жили в отдаленном прошлом и известны нам лишь по ископаемым остаткам, окаменелостям. «Не сходи с ума!» — строго приказал я себе. Однако чувства спорили со здравым смыслом; я не сводил глаз с зарисовки, пытаясь увидеть больше того, что в ней было на самом деле. Ураган нахлынувших мыслей и чувств заслонил от меня все остальное. Внезапно кто-то произнес мое имя, далеко-далеко, потом снова, уже ближе и громче, настойчивее... Это была моя жена. Она тревожно глядела на меня через стол, и так же тревожно смотрела ее мать, сидевшая рядом с ней.
С удивлением я обнаружил, что стою. Жена рассказывала после, что, погруженная в чтение своего письма, она вдруг ощутила беспокойство, подняла глаза и увидела: я стою с листком бумаги и в оцепенении гляжу на него. Свет падал из-за моей спины, и сквозь тонкую бумагу просвечивало изображение рыбы.
— Бога ради, что случилось? — спросила она.
Я очнулся, еще раз посмотрел на письмо и набросок я медленно произнес:
— Это от мисс Латимер. Если только я не спятил, она обнаружила нечто из ряда вон выходящее. Не сочтите меня помешанным, но очень похоже, что это древняя рыба, которую все считают вымершей много миллионов лет назад!
Жена вспоминает, как она подумала: уж не хватил ли меня солнечный удар. Я ведь всегда так тщательно взвешивал свои слова, а тут вдруг такое заявление! Я передал ей письмо. Обе женщины прочли первую страницу и стали рассматривать набросок. Тем временем я, отложив все прочие письма, пытался осмыслить, что же это будет, если мое предположение окажется правильным.
Рыбы далекого прошлого всегда занимали мое воображение, и вот я перебираю их в уме — на что похожа эта? Зарисовка мисс Латимер была довольно небрежной и, вероятно, не очень точно соответствовала оригиналу. Она, конечно, что-то исказила, но ведь не выдумала же она этот хвост, эту чешую, эти полуплавники-полулапы! И в то же время моя догадка казалась до такой степени невероятной, что здравый смысл настойчиво призывал меня выкинуть ее из головы.
Мне даже страшно стало. Страшно при мысли о том, что будет, если моя догадка окажется верной; и в то же время я слишком хорошо представлял себя, в каком положении окажусь, если определю одно, а окажется совсем другое. По одному лишь наброску еще нельзя выносить окончательного суждения, нужно видеть оригинал. А значит — отправиться в Ист-Лондон. Но в тот момент это меня никак не устраивало. Я был назначен экзаменатором в университете и просил слать мне все материалы в Книсну. Мой долг — закончить эту работу в определенный срок; если я уеду сейчас, то, почти наверное, не выполню своих обязательств. Правда, есть альтернатива: находку пришлют мне... В тот момент я до того растерялся, что не думал ни о размерах рыбы — полтора метра, ни о дате поимки; все мои мысли были заняты ее опознанием. Неужели сбылось странное предчувствие, которое всегда мной владело?
Я почему-то всегда был убежден, что мне предначертано открыть какое-нибудь совершенно необычное животное. Какое именно, я не представлял себе, но постепенно утвердился в мысли, что это будет морской змей или что-нибудь в этом роде. Я так свыкся с этой идеей, что она в какой-то мере подготовила мое сознание к той фантастической возможности, которая теперь вдруг возникла. И несмотря на все возражения моего здравого смысла, я упорно в очень приблизительном рисунке, сделанном к тому же не. ихтиологом, старался найти тот ответ, которого мне так хотелось.
Снова заговорила жена. Мы обвенчались всего девять месяцев назад, я был намного старше ее, и она постоянно открывала что-то новое для себя в моем прошлом.
— Я не знала, что ты занимался ископаемыми рыбами, — сказала она,
Я рассказал ей о своих «вылазках» в эту область.
— Почему ты думаешь, что эта одна из тех рыб? — продолжала она.
— Прежде всего — хвост. Насколько я знаю, на свете не осталось ни одной рыбы с таким хвостом. Он типичен главным образом для ранних представителей группы, известной под названием кистеперых. А чешуя, плавники, костные пластины головы? Все указывает на то же!
Жена и ее мать внимательно рассматривали набросок, отмечая указанные мною детали. Затем жена снова обратилась к первой странице и вдруг воскликнула:
— А ты обратил внимание, когда написано письмо?
Она подала его мне.
Боже мой, 23 декабря! А сегодня 3 января, прошло одиннадцать дней!
Вот письмо:

«Ист-Лондон, Южная Африка.
23 декабря 1938 года.

Уважаемый доктор Смит!

Вчера мне пришлось ознакомиться с совершенно необычной рыбой. Мне сообщил о ней капитан рыболовного траулера, я немедленно отправилась на судно и, осмотрев ее, поспешила доставить нашему препаратору. Однако сначала я сделала очень приблизительную зарисовку. Надеюсь, Вы сможете помочь мне определить эту рыбу.
Она покрыта мощной чешуей, настоящей броней, плавники напоминают конечности и покрыты чешуей до самой оторочки из кожных лучей. Каждый луч колючего спинного плавника покрыт маленькими белыми шипами. Смотрите набросок красными чернилами.
Я была бы чрезвычайно благодарна, если бы Вы сообщили мне свое мнение, хотя отлично понимаю, как трудно заключить что-либо на основании такого описания.
Желаю Вам всего лучшего.

Искренне Ваша

М. Кортенэ-Латимер».

Как я уже говорил, в то время Ист-Лондонский музей был очень беден и не располагал почти никаким оборудованием. Он был своего рода Золушкой среди музеев Южной Африки, и руководила им молодая женщина, тоже «Золушка». Что произошло с рыбой за эти одиннадцать дней? В письме сказано, что ее передали препаратору. Но ведь никто явно не подозревал, что это сенсационнейшая находка! И конечно же они не сохранили внутренностей. Сейчас лето — мясо и внутренности давно сгнили... А может быть, жабры и какие-нибудь части скелета, пусть даже зарытые в землю вместе со всем остальным, еще удастся найти? Надо действовать и действовать быстро.
От Книсны до Ист-Лондона 560 километров. В 1938 году дороги были в ужасном состоянии, телефонная связь тоже не могла сравниться с сегодняшней. Переговорить с другим городом — целая проблема. На то, чтобы связаться, уходило очень много времени, слышимость была отвратительной. Книсна всегда была фактически изолирована от внешнего мира. Письмо из Ист-Лондона шло не меньше шести дней!
Поблизости от нашего дома была лавка с телефоном. Час дня, с почты мне ответили, что сегодня не могут обещать разговор с Ист-Лондоном. Может быть, до пяти часов, когда закрывается музей, связь будет, а может быть, и нет; дома у мисс Латимер телефона не было.
Забавно вспоминать, как реагировали на почте и в лавке. Ист-Лондон! Звонить в такую даль! После ленча я пошел в поселок Книсну и, как только открылась почта, отправил следующую телеграмму:

«Чрезвычайно важно сохранить скелет
и жабры описанной рыбы».

Кроме того, я заказал на следующее утро междугородный разговор, а вернувшись домой, немедленно сел писать письмо мисс Латимер. Помню, как я сочинял и рвал все новые варианты, один короче и лаконичнее другого, так как боялся сказать слишком много. Вот окончательный вариант.

«Написано в Книсне.
3 января 1939 года

Уважаемая мисс Латимер!

Благодарю за Ваше письмо от 23 декабря, которое получил только что. Ваше сообщение чрезвычайно интересно, и я очень сожалею, что нахожусь не в Грейамстауне, откуда смог бы быстро приехать к Вам и осмотреть рыбу. Мое отсутствие продлится еще некоторое время, и я надеюсь, что Вы сохранили жабры и внутренности Вашего экземпляра, это исключительно важно. Если все было закопано, то Вы еще можете спасти хотя бы жабры.
Сейчас я не решаюсь делать догадок, что это за рыба, но при первой возможности прибуду, чтобы ее посмотреть.
Судя по Вашей зарисовке и описанию, она напоминает формы, которые давным-давно вымерли, но я решительно предпочитаю увидеть ее сам, прежде чем брать на себя ответственность за определение. Будет весьма интересно, если эта рыба окажется близкой родственницей доисторических рыб. А пока тщательно берегите ее, не подвергайте риску пересылки. Чувствую, что она представляет большую научную ценность.
С сердечным приветом и наилучшими новогодними пожеланиями.

Искренне Ваш

Дж. Л. Б. Смит».

Весь остаток дня я провел в таком смятении, что иному хватило бы на всю жизнь. Что это за рыба? Сохранилось ли хоть что-нибудь из внутренностей? Ночью я почти не спал.
Утром, едва начала работать телефонная станция, я поспешил в лавку, к телефону, и провел три тревожных часа, ожидая вызова. Наконец меня соединили.
Ну, конечно... Мои самые худшие опасения оправдались: внутренности выбросили, и муниципальная тележка увезла их на свалку. Мисс Латимер слышала отчаяние в моем голосе. Но я не мог ее упрекнуть. В наших водах столько необычайных рыб, что только специалист может определить, представляют ли какую-нибудь ценность их внутренности. Я попросил ее немедленно пойти на городскую свалку — может быть, еще удастся что-то отыскать; я же решил попытаться сесть на самолет в Джордже, чтобы лететь в Ист-Лондон искать внутренности.
На следующий день мне удалось еще раз дозвониться в Ист-Лондон, и я узнал, что городской свалкой Ист-Лондона служит... море. Значит, все. Внутренности утрачены безвозвратно. Я уже ничего не могу сделать. Но это было только первое разочарование в моей работе с целакантами...
Помню, как я спросил телефонную станцию, сколько с меня причитается. Когда я затем уплатил лавочнику причитающуюся сумму, он был поражен, что есть люди, которые готовы выложить такие деньги за разговор о рыбьих внутренностях.
Тревога не покидала меня, в голове бушевал вихрь мыслей. Неужели это реликтовая форма? Если да, то утрата внутренностей — подлинная трагедия. Разумеется, прежде всего я должен опознать рыбу. Не забывайте, что я не был экспертом по ископаемым рыбам, просто иногда в свободное время, верный своему увлечению, изучал то, что о них известно. Мысленно я силился «проявить» зарисовку мисс Латимер. Есть что-то общее с акулой, но ведь и ранние кистеперые похожи на нее. Правда, это всего-навсего набросок, к тому же очень приблизительный, недолго и ошибиться. И все-таки некоторые признаки прямо указывали на древних кистеперых. Моя память добросовестно запечатлела, что ископаемые кистеперые описаны во втором томе «Каталога ископаемых рыб» Британского музея, изданного в 1891 году. Но в Книсне у меня не было нужных книг, за ними надо ехать в Грейамстаун или Кейптаун.
В первое время своей работы над рыбами я, естественно, не располагал полными коллекциями. Самая крупная находилась в Южноафриканском музее в Кейптауне: Я хорошо ее изучил, и очень часто у меня появлялись основания сомневаться в справедливости мнений доктора Бэрнэрда, создателя этой коллекции, изложенных в пояснительных карточках экспонатов.
Независимо от того, принимал ли доктор Бэрнэрд мои замечания, или отвергал их, он всегда относился к ним терпеливо и добродушно. Я переписывался с ним и уже установил, что Книсна, если мерить скоростью прохождения почты, ближе к Кейптауну, чем к Грейамстауну, Поэтому 4 января я отправил Бэрнэрду телеграмму, прося немедленно выслать мне том, где говорится о кистеперых. Он сразу, как это было у него заведено, выполнил мою просьбу, и 6 января книга пришла в Книсну.
Сравнивая рисунок и заметки мисс Латимер с материалом книги, я почти не сомневался, что если эта рыба и не целакант, то нечто очень близкое к нему. Но ведь это поразительно! Только представьте себе: целакант живет до сих пор! Виднейшие авторитеты мира готовы поклясться, что все целаканты вымерли 50 миллионов лет назад (по новейшим данным — 70 миллионов лет), а я, в далекой Южной Африке, наперекор всему, уверен, что это целакант. Мне пришлось заниматься рыбами менее десяти лет, и лишь в свободное время, но я кое-что о них знал, опубликованные мною статьи, над которыми я работал очень тщательно, известны специалистам многих стран; и все же я еще далеко не достиг высот в этой области.
...Это были ужасные дни, а ночи и того хуже. Тревога и сомнения терзали меня. Что толку от моего сверхъестественного предчувствия, если я сяду в лужу со всеми своими догадками? Пятьдесят миллионов лет! Невероятно, чтобы целаканты существовали все это время и не были известны современному человеку. Ведь если это целакант, то где-то, может быть в районе Ист-Лондона, должны обитать другие целаканты. Но можно ли допустить, чтобы поблизости от Ист-Лондона водились такие крупные рыбы и их до сих пор не обнаружили? К тому же ископаемый целакант был совсем небольшой, 20 — 25 сантиметров, максимум 30, а длина этой рыбы полтора метра, намного больше всех до сих пор известных форм. А эволюция обычно сопровождается уменьшением размеров; ведь большинство гигантов вымерли. Все-все говорит против того, что это целакант; с какой стороны не подойди, ответ напрашивается только отрицательный. И все-таки, всякий раз, когда я смотрел на рисунок, он твердил мне: «Да! Да!»
Потом меня спрашивали, почему я не бросился тут же в Ист-Лондон, где меня ждала столь замечательная находка. Но не говоря уже о том, что мне надо было исполнять обязанности экзаменатора, я все еще не уверовал сам в правильность своего предположения. Слишком уж фантастическим оно мне казалось. К тому же, поскольку внутренности были безвозвратно утрачены, а из кожи сделано (или делалось в тот момент) чучело, спешить уже было незачем. И наконец, я не хотел выезжать, пока не подготовил сам себя психологически на тот случай, если догадка окажется... верной. Я боялся ехать, самым настоящим образом боялся, и не стыжусь об этом сказать. Я оттягивал минуту свидания, копя запас внутренних сил для будущих волнений. Ведь если я заявлю, что это целакант или что-нибудь подобное, то следует ожидать целой бури насмешек и недоверия со стороны
всего научного мира, пока не будут представлены все необходимые данные, доказывающие мою правоту. Каково-то мне придется! И я остался в Книсне. Моя тощая фигура все больше тощала от волнений и бессонницы, а мысли безостановочно вращались вокруг Ист-Лондона и загадочной рыбы.
7 января (или около этого) я написал осторожное письмо К. Бэрнэрду, делясь с ним своими догадками и прося хранить все в строжайшем секрете. Как всегда, он откликнулся немедленно, но его ответ настолько был исполнен добродушного недоверия; что лишь усугубил мой страх перед реакцией более широких кругов. Прочтя письмо, я — в сотый или тысячный раз! — снова сел изучать зарисовку, заметки мисс Латимер и «Каталог рыб». Они действовали на меня, как успокоительное лекарство на маньяка. В те дни со мной нелегко было иметь дело.
9 января 1939 года, не дождавшись ответа от мисс Латимер, я написал ей снова. В письме я осторожно сказал о том, что найденная ею рыба должна произвести огромную сенсацию в зоологических кругах. «Это, почти наверное, один из кистеперых, близкий к формам, которые изобиловали в раннем мезозое или еще раньше, но вымерли много миллионов лет назад. О внутреннем строении таких рыб известно сравнительно мало, о мягких тканях — ничего, так как мы можем судить об этих рыбах исключительно по окаменелостям. Внешне Ваша рыба в общем напоминает целакантид, которые в древности были обычными в Северной Европе и Америке». Я просил ее ни в коем случае пока не набивать чучело, а если возможно, прислать мне для изучения кожу рыбы и прочее. В этом же письме я сообщил мисс Латимер, что предварительно (для себя) окрестил рыбу Latimeria chalumnae. Этим я хотел отметить ее заслуги в обнаружении такой замечательной рыбы.
Самое интересное, что я ни на минуту не переставал считать эту проблему «моей». Я не колебался в своем решении взять на себя всю ответственность за определение таинственного незнакомца. Обычно в столь трудных случаях принято консультироваться с другими, прибегать к помощи специалистов, но мне такая мысль почему-то не приходила в голову. Позднее я из разных источников узнал, что другие зоологи меня осуждали, особенно за то, что я единолично взялся за изучение остатков рыбы. Меня эта критика совершенно не трогала и не трогает. Мной владела одержимость или вдохновение — назовите, как хотите.
И однако же в те дни в моей душе царило полное смятение. Стоило мне выпустить из рук набросок и каталог, как я тут же начинал сомневаться в том, что мне говорил мой собственный разум. Но я знал, что должен продолжать сам и сам сделать окончательный вывод. Это стало для меня вопросом жизни или смерти. Впрочем, для моей работы над рыбами с самого начала характерно то, что я сражался в одиночку; потому, быть может, что помощи неоткуда было ждать, даже когда я ее желал. А скорее всего потому, что я, как говорит моя жена, «одинокий волк» и предпочитаю работать самостоятельно.
10 января пришло письмо от мисс Латимер, датированное четвертым числом. Она писала, в частности:

«...Скелета не было. Позвоночник представлял собой стержень из мягкого белого хрящеподобного вещества, тянущийся от черепа до хвоста, толщиной около двух с половиной сантиметров. Внутри стержень был заполнен жиром, который брызгал из разрезов. Мясо было пластичным, мялось, подобно глине; желудок был пуст. Экземпляр весил 57,5 килограмма и был в хорошем состоянии. Однако из-за сильной жары пришлось немедленно начать его препарировать.
На жабрах были узкие, ряды тонких шипов; к сожалению, жабры выкинули вместе с другими тканями...
...Из кожи до сих пор сочится жир. Видимо, под чешуей есть жировые клетки. Чешуя очень глубоко сидит в коже и напоминает броню (этим я хочу сказать, что она твердая и мощная)...»

15 января мисс Латимер получила мое письмо от девятого и на следующий день позвонила мне, чтобы сообщить подробности, о которых я спрашивал. Слушая ее, я все больше убеждался в своей догадке. И все-таки мой рассудок никак не хотел соглашаться. Слишком уж фантастично! Не верится, и все тут. Хотя факты, собранные воедино, казались неопровержимыми.
17 января 1939 года я написал Бэрнэрду и на этот раз прямо заявил, что считаю экземпляр целакантом. Его ответ от 19 января свидетельствует о том, что Бэрнэрд был явно взволнован. Добродушное недоверие кончилось. 24 января я опять ему написал, приводя дополнительные сведения. Окончательно убежденный ими, он был настолько потрясен, что под большим секретом сообщил о произошедшем директору Южноафриканского музея, доктору Э. Л. Джилу, который одно время изучал ископаемых рыб и, естественно, очень интересовался такими вопросами.
Этим и ограничился тогда мой обмен мнениями с руководством Южноафриканского музея.
Все время мне не терпелось увидеть фотографию рыбы, но фотографии не шли. Почему-то снимки никак не удавались!
Привожу некоторые письма.

«Книсна.
24 января 1939 года.

Уважаемая мисс Латимер!

Я жду от Вас дальнейших сообщений о Вашей рыбе. Мне очень хотелось бы увидеть фотографию, как только Вы ее сможете выслать. Вряд ли мне удастся приехать раньше конца месяца; да теперь, когда сделано чучело, это и не так уж важно.
Я по-прежнему убежден, что мы имеем дело с целакантом, но надеюсь, что Вы не будете давать никаких сведений в печать, пока я не смогу изучить экземпляр досконально. Не могли бы Вы постараться узнать у капитана траулера, проявляла ли рыба какие-нибудь признаки жизни после поимки. Ведь может статься, что она все эти миллионы лет пролежала на дне океана, предохраняемая слоем ила или тины. С химической точки зрения это возможно. Очень важно точно выяснить, была ли она жива или нет. Если да, то есть надежда, что будет пойман другой экземпляр; я поручаю Вам предложить от моего имени рыбакам награду 20 фунтов за неповрежденный экземпляр. Вероятность равна одной миллионной, но на случай, если это произойдет, прошу Вас распорядиться изготовить большой сосуд, купить столько формалина, сколько понадобится, и по всему телу рыбы вспрыснуть крепкий раствор. И, разумеется, немедленно телеграфируйте мне!
Это ужасно, что до Ист-Лондона так далеко. Я твердо намерен приехать, как только смогу. Если Вы сможете осторожно отделить одну чешуйку, будьте любезны прислать ее мне, это важно для определения.

Сердечный привет,
искренне Ваш

Дж. Л. Б. Смит».

Ясно видно, сколь упорно мое сознание отвергало фантастическую мысль, что целакант дожил до наших дней. Разве не могло тело целаканта сохраниться в донном иле, наделенном антисептическими свойствами? Да нет же никаких сомнений, целакант был живым: ведь он пытался схватить руку капитана траулера и много часов после поимки проявлял признаки жизни!

«Ист-Лондон.
25 января 1939 года.

Уважаемый доктор Смит!

Похоже, что неудачи неотступно идут по следам этой рыбы. Я ходила к мистеру Кирстену, которого просила ее сфотографировать, и он сказал мне, что вся пленка испорчена.
Хотелось бы, чтобы Вы приехали в Ист-Лондон. Мне никак не удается кого-либо заинтересовать, а неудачи с фотографированием приводят меня в отчаяние.

Искренне Ваша

М. Латимер».

Наконец я получил несколько чешуек. Они сокрушили большинство терзавших меня сомнений. Целакант, конечно же это целакант! Уффф!..
Все это время меня по ночам преследовали кошмары. Просто чудо, как мое хрупкое здоровье выдержало столь ужасное напряжение; но меня поддерживала и вдохновляла вера в то, что мне предначертано довести дело до конца и я справлюсь.
Большинство людей после тридцати лет все труднее воспринимают новое; я и сам это испытал, когда, занимаясь химией, старался не отставать от развития теории. Изучением рыб я увлекся, когда мне уже было за тридцать, и с удивлением отмечал, что мой мозг все впитывает, как губка. Словом, к моменту отъезда из Книсны я проглотил все, что мог достать из написанного о целакантах, и знал, бесспорно, гораздо больше, чем несколько недель назад.
Мы оставили Книсну 8 февраля 1939 года, намереваясь сразу же ехать в Ист-Лондон, но это было не так-то просто. Шел непрерывный ливень, наводнение сделало почти все дороги непроезжими, но нам все-таки удалось добраться до Грейамстауна. Здесь из-за непогоды мы застряли на целую неделю. Наконец, 16 февраля, после утомительного путешествия, мы прибыли в Ист-Лондон и сразу же направились в музей. Мисс Латимер куда-то вышла, но сторож провел нас внутрь, и мы увидели... целаканта!
Силы небесные!.. Хоть я к был подготовлен, меня в первый миг словно ошеломило взрывом, ноги подкосились, тело стало чужим. Я будто окаменел. Да, никаких сомнений: чешуя, кости, плавники — самый настоящий целакант. Точно внезапно ожила рыба, умершая 200 миллионов лет назад. Забыв обо всем на свете, я смотрел не отрываясь на чучело, потом робко подошел ближе, коснулся его, погладил... Жена молча следила за мной. Вошла мисс Латимер и тепло с нами поздоровалась. Только тут ко мне вернулся дар речи. Не помню точно, о чем я говорил, но смысл моих слов сводился к тому, что не может быть никаких сомнений — это он, да-да, целакант, совершенно точно! Даже я не мог больше сомневаться.
Я сказал мисс Латимер, что она может сообщить об этом правлению музея, но бодьше никому и пусть попросит сейчас ничего не публиковать. Я предполагал воздержаться от каких-либо официальных сообщений, пока не подготовлю краткий отчет и не направлю его в научный журнал (я имел в виду лондонский «Нейчер»). Так я и сказал мисс Латимер.
Она обещала известить правление сегодня же, и мы условились завтра снова встретиться в музее.
В ту ночь я от волнения почти не спал.
Да, это целакант, и все же... неужели это возможно? Я видел его сам, до мельчайших деталей все проверил, и тем не менее я был совсем как та старая леди, которая, впервые увидев в зоопарке жирафа, сказала своей подруге: «Не верю, и все тут!» Впрочем, в данном случае все было сложнее, гораздо сложнее. Я чувствовал себя так, словно на карту поставлена моя жизнь. Жена вспоминала после, что я раз десять ее будил, чтобы спросить:
— Пожалуйста, извини меня, это действительно правда или мне просто приснилось?
И каждый раз она терпеливо убеждала меня, что целакант настоящий.
Несмотря на все волнения, рано утром следующего дня я отправился удить рыбу и в музей пришел в костюме рыболова: серо-зеленая рубашка и короткие штаны. Мисс Латимер сказала мне, что правление чрезвычайно взволновано и его председатель, доктор Брюс-Бейс, скоро придет.
Когда он вошел, я стоял возле рыбы, слушая объяснения мисс Латимер; повернувшись спиной к двери, она не видела своего начальника. Переступив порог, он замер на месте, будто оцепенел; я прочел по глазам его мысли.
Фигура у меня тонка и тщедушна, а седых волос тогда совсем не было; да и сейчас, несмотря на все переживания, их совсем мало. И хотя лицо доктора Брюс-Бейса оставалось каменным, я прекрасно видел, что он думал в тот миг: «Как! Этот тощий типчик — ваш эксперт?»
В моем простом костюме я показался, должно быть, почтенному дородному старцу очень юным, слишком юным, чтобы высказывать столь сенсационное суждение об этой рыбе. Лучше, пожалуй, еще раз как следует все взвесить, а то попадет музей впросак из-за восторженности какого-то юноши...
Совсем неплохо быть стройным, обладать моложавой внешностью и не иметь седых волос; однако за это приходится расплачиваться. Седобородые мудрецы в правлениях и комиссиях неизменно удивлялись, как этот
«мальчик» вообще осмеливается что-то говорить. Я выдержал не одну битву и кое-чему научился. От тех, кто тебя осуждает или относится к тебе недоверчиво, узнаешь гораздо больше, чем от друзей.
Мы любезно расшаркались друг перед другом, сказали положенные в таких случаях слова, затем Брюс-Бейс стал меня расспрашивать, сперва довольно резко. Однако по мере того, как я воодушевлялся, напряженность исчезала, и вскоре он слушал с подлинным увлечением.
Ему стало ясно, что это не просто древняя рыба, а нечто гораздо более важное. Доктор Брюс-Бейс забыл о моей моложавой внешности, тощей фигуре, простом одеянии. Его сомнения развеялись, прощальные слова и рукопожатие были теплыми, почти восторженными.
Мисс Латимер не пожалела сил, выясняя обстоятельства поимки рыбы. Она рассказала, что траулер вел лов в своем обычном районе — в прибрежных водах западнее Ист-Лондона. 22 декабря 1938 года капитан Госен решил возвращаться в порт. По пути домой он захотел напоследок попытать счастья на отмелях возле устья реки Чалумны. Эти места не очень богаты рыбой, но иногда щедро одаряют рыбака. Вот еще одна из деталей удивительной истории, одно из многих поразительных совпадений. Прихоть капитана рыболовного траулера! А если бы он ей не поддался?
Капитан Госен прислал мне отчет об этом замете. Траление началось в трех милях от берега, милях в двадцати юго-западнее Ист-Лондона; глубина была примерно 75 метров. Судно шло по эллипсу, с осями примерно в три и в шесть миль, приближаясь к берегу до расстояния в две мили. Замет кончился, когда траулер находился примерно в трех милях от берега; глубина и здесь была около 75 метров.
Участок дна, над которым шел траулер, представляет собой часть подводного шельфа, имеющего здесь ширину 10 миль и полого понижающегося до глубины 120 метров. Затем он круто обрывается на глубину более 350 метров. На всей этой площади дно густо заросло водорослями, что серьезно затрудняло траление. Замет дал около полутора тонн съедобной рыбы, хотя и не лучшего качества, две тонны акул и... одного целаканта!

Глава 5

Свет и тени

Хотя я знал, что открытие произведет сенсацию во всем мире, мне не хотелось сообщать о нем в газеты. Я надеялся сперва поместить отчет в научном журнале. Все ученые, с которыми я сталкивался в бытность студентом, презрительно относились к газетам и осуждали тех, кто, как им казалось, искал или приветствовал рекламу. Я свыкся с довольно странным мнением, что «не пристало» ученому давать газетам сведения о научных открытиях, хотя, по чести говоря, это просто-напросто снобизм, присущий преимущественно тем, у кого нет надежд стать подлинными, зрелыми учеными.
Большинство молодых исследователей терзаются этой проблемой; а ведь чтобы ее решить, достаточно вспомнить, что научные исследования оплачивают рядовые люди и они вправе знать о результатах этих исследований. Лишь меньшая часть человечества может заниматься наукой, и не надо сомневаться в том, что все ею интересуются и с увлечением следят за новыми ее достижениями. Еще одно проявление интеллектуального снобизма — утверждение, будто современная наука недоступна разуму простого человека. Все зависит от изложения. Исключая разве что высшую математику, нет ни одной области науки, о которой простой читатель не мог бы получить общего представления, если объяснение будет достаточно популярным.
Так или иначе, в вопросе о печати мне пришлось уступить. Когда правление Ист-Лондонского музея услышало от мисс Латимер всю историю, попечителям сразу захотелось использовать этот факт в интересах музея. Сенсационная весть о столь выдающемся открытии была бы крайне выгодной любому учреждению, и тут я просто не мог спорить. По просьбе правления я согласился принять репортера и дать ему информацию.
Важное открытие произвело на репортера большое впечатление. Он не только задал много вопросов, но приходил ко мне вновь и вновь, пока мы оба не согласились, что статья правильно освещает все события. Затем он попросил разрешения сфотографировать рыбу. Я решительно отказал, чем поверг репортера в смятение. Он уверял, что без фотографии ценность статьи намного снизится, я же возразил, что он и без того будет автором материала, который обойдет весь мир. А основания для отказа у меня были серьезные.
Если вы считаете, что открыли новый для науки организм (а ошибиться тут очень легко), то ему надлежит дать наименование. Мало того, необходимо либо описать достаточно характерные признаки, чтобы экземпляр можно было опознать, либо присовокупить хорошую иллюстрацию, а лучше всего и то, и другое. Если, как это часто случается, два человека одновременно опишут новый организм, приоритет принадлежит тому, чье сообщение будет опубликовано первым, и впредь организм всегда будет носить данное им наименование с указанием фамилии описавшего. Так, целакант называется Latimeria chalumnae J. L. В. Smith. Однако и в науке бывают случаи «пиратства», и если вы неосторожно опубликуете снимок какой-нибудь биологической редкости без наименования, то рискуете, что вас кто-нибудь опередит. Напечатай я в газете фото «безымянного» целаканта, и он мог бы навсегда войти в науку, скажем, как Neoundina moderna J. О. L. Roger.
Поэтому, когда меня вынудили согласиться на публикацию в печати, я твердо решил: сообщу любые подробности, но снимков, насколько это зависит от меня, газеты не получат. Мне хотелось сделать все должным образом. Первое изображение целаканта вместе с кратким описанием я предназначал для научного журнала (в данном случае им оказался лондонский «Нейчер»). Мисс Латимер заверила меня, что никому не разрешала фотографировать экземпляр и никто не мог сделать это без ее ведома. Вряд ли, сказала она, кому-либо пришло в голову охотиться за фотоснимками рыбы — ведь никто не подозревал, какое это удивительное создание.
...Мой репортер был очень настойчивым человеком. Потерпев неудачу со мной, он атаковал мисс Латимер, Она оказалась покладистее и предложила компромиссное решение. С большой неохотой я пошел на то, чтобы он сделал снимки, при условии, что фотографии будут напечатаны только в «Ист-Лондон Дейли Диспатч». Репортер дал такое обещание в присутствии мисс Латимер, моей жены и меня самого. После этого чучело вынесли из помещения, и он сделал несколько снимков. Я просил его показать мне все негативы, однако получилось так, что я их не увидел, и не знаю, как они вышли.
Так или иначе, две отличные фотографии были напечатаны в «Дейли Диспатч» 20 февраля 1939 года как единственные в мире.
А через несколько дней после того, как я вернулся в Грейамстаун, мне позвонили из одной дурбанской газеты и сказали, что некий житель Ист-Лондона предложил им фотографию целаканта. Я был немало озадачен и тотчас написал мисс Латимер.
Следующим сюрпризом был звонок от одного друга из Англии, который сказал, что я иду на большой риск, позволяя публиковать снимки рыбы без наименования. Оказалось, что фотографии поступили во многие английские газеты, большинство которых посчитало их мистификацией. Из Лондона пришла телеграмма: меня торопили «окрестить» целаканта. Как уже говорилось, я давно избрал наименование — Latimeria chalumnae — и об этом теперь сообщил для печати. Происшествие с фотографиями сильно меня обеспокоило, но я был слишком занят, чтобы расследовать, как все получилось. А несколько лет спустя я прочитал в одной газете, что энергичный репортер заслужил похвалу за расторопность, с какой раздобыл сенсационные уникальные снимки; он заработал на них немалую сумму и все еще получает гонорар. Газета не жалела красок: получалось, что прозорливый репортер догадался сфотографировать целаканта, когда того только доставили на берег!
Учитывая все обстоятельства, спешить с сообщением об открытии не следовало. К тому же, как я уже сказал, возникали дополнительные вопросы; мы беседовали с репортером не один раз, и я настоял на том, чтобы он показал мне окончательный вариант. Поэтому полный отчет появился в южноафриканской печати только 20 февраля. В Ист-Лондоне, кроме того, объявили, что в этот и следующий день желающие могут увидеть рыбу в музее. Мы пришли с утра пораньше, и вскоре потянулись толпы любопытных. Чучело было огорожено так, чтобы его никто не трогал. По моей просьбе редкий экземпляр тщательно охраняли. Я предупредил мисс Латимер и Брюс-Бейса, что ученые будут запрашивать сведения о деталях строения рыбы, и хотя мягкие ткани и скелет утрачены, все-таки желательно возможно скорее изучить целаканта. Они рекомендовали правлению, чтобы чучело переслали мне для исследования в Грейамстаун; правление согласилось.
20 февраля 1939 года мы вернулись в Грейамстаун. Возвращение было не особенно торжественным. В тот день грейамстаунская газета поместила заметку об открытии целаканта, уделив этому событию меньше места, чем отчету о спортивном дне одной из школ города. Позже мне объяснили, что, когда поступило сообщение телеграфного агентства, редактор обратился за консультацией к одному местному зоологу, и тот посоветовал быть осторожным. История показалась им чересчур сенсационной.
Друзья засыпали нас вопросами, но большинство знакомых отнеслись к нам недоверчиво. Как ни странно, и я продолжал тревожиться. Хотя мой разум был вполне удовлетворен неопровержимыми свидетельствами, которые я видел собственными глазами, хотя я был убежден, что это целакант, все же случившееся казалось слишком невероятным, фантастичным. Целакант, живой целакант! По ночам меня преследовали кошмары. Мне снилось, что я нашел целаканта, и я во сне мучился от сознания того, что это невозможно. Утром я усиленно думал о странном сне, пока меня вдруг не осеняло, что я и в самом деле нашел целаканта, на яву. В последующие годы эти сны повторялись сотни раз. Иногда получался сплошной ералаш: я видел во сне, что открытие мне только приснилось, и, проснувшись, никак не мог разобрать, что к чему.
22 февраля Ист-Лондонский музей отправил мне поездом, под полицейской охраной, чучело целаканта; 23 февраля рыба прибыла в Грейамстаун. Ее доставили ко мне в дом и поместили в особой комнате. У целаканта своеобразный и очень сильный запах, который в последующие недели преследовал нас днем и ночью. С первого дня вся семья получила строгие инструкции и пребывала в состоянии боевой готовности.
Мы ни на минуту не оставляли дом без присмотра; все знали, что в случае пожара первым делом надо спасать рыбу. День проходил в постоянной тревоге за сохранность целаканта, ночи тоже.
Посылая мне рыбу, правление Ист-Лондонского музея поставило условием, чтобы ее не показывали публично в Грейамстауне. Это вызвало некоторое недовольство, потому что многие учреждения хотели бы на время заполучить редкий экспонат. В течение первых двух недель после нашего возвращения отклики из внешнего мира еще не достигли Грейамстауна, и местная печать мало писала о целаканте. Зато другие газеты печатали фантастические версии: например, что рыба (вы помните ее вес — 57,5 килограмма) выделила 50 литров жиру.
В эти дни случалось много курьезных происшествий. Коллеги просили показать им рыбу и приходили ко мне в дом. Один гость, англичанин, осмотрев целаканта, сказал:
— Неужели вы думаете, что люди поверят в столь необычайное событие только на основании ваших слов? Вам придется послать рыбу в Британский музей, чтобы там дали более солидное заключение!
Он удивился, когда я сказал в ответ, что вряд ли в Британском музее больше моего знают о целакантах, а я совершенно убежден: это целакант. И я добавил, что через неделю-две буду знать подробности строения целаканта лучше, чем кто-либо на свете.
В колледже ко мне в кабинет зашел мой старый знакомый, ученый, занимающий официальную должность. Он положил руки мне на плечи и озабоченно сказал:
— Доктор, что вы наделали? Просто ужасно видеть, как вы губите свою научную репутацию...
Я спросил, в чем дело.
— Зачем вы назвали рыбу целакантом? Я ответил, что это и есть целакант.
Он сокрушенно потряс головой.
— Ничего подобного. Я только что говорил с Иксом (он назвал одного ученого), и он назвал вас сумасшедшим. Сказал, что это всего-навсего морской судак с регенерированным после повреждения хвостом.
Отовсюду, в том числе из-за рубежа, посыпались письма и телеграммы. Ученые нетерпеливо требовали информации. Это было подлинное столпотворение.
Позвонил из другого города редактор крупной газеты.
— Доктор Смит, вы совершенно уверены, что это целакант?
— Нет!
— Нет? Как же вы могли сказать?..
— Я этого не говорил. Я сказал и говорю, что насколько я, исходя из моих знаний, опытов и наблюдений, могу судить, это настоящий целакант.
— В чем же разница?
— Если вы мне покажете цветок и скажете: «Он синий», я, будучи ученым, даже если увижу, что он синий, отвечу: «Я бы сказал, что он синий», а не: «Да, он синий».
Редактор что-то растерянно пробурчал, интервью окончилось.
Возможно потому, что я сам долго сомневался, меня потрясло то обстоятельство, что зарубежные ученые отнеслись к сообщению с полным доверием. Один видный американский ученый написал мне, что поздно вечером ему позвонил редактор известной газеты: из Южной Африки сообщили о поимке живого целаканта. Редактор считал, что это миф. Ученый спросил, кто назвал рыбу целакантом. Некто Смит.
— Дж. Л. Б. Смит?
— Да.
— В таком случае думаю, что вы можете спокойно печатать это сообщение.
Изучив предварительно основные черты внешнего строения, я составил схематическое описание целаканта и вместе с фотографией послал в лондонский «Нэйчер», который поместил мое сообщение в номере от 18 марта 1939 года. Если у кого и оставались сомнения, то статья их разрушила и похоронила. Больше никто не сомневался, даже в моей собственной стране.
Я послал образец чешуи в США одному своему другу, ученому. В ответном благодарственном письме он писал, что получил чешую во время какого-то торжественного ученого заседания. Поднялся такой переполох, что заседание чуть не сорвалось.
После опубликования в газетах ко мне письменно, по телефону и лично стали обращаться с самыми неожиданными вопросами. Одна женщина писала, что вычитала из газет о моем интересе к старине, а у нее есть скрипка, которая хранится в семье больше ста лет, — могу ли я определить ценность скрипки, если она ее пришлет? Другие предлагали всевозможных (поддельных) морских уродов, редкие раковины и так далее. А один человек, ссылаясь на древнюю «пиратскую» карту, уговаривал меня войти в долю экспедиции за сокровищем в центре Дурбана. И отовсюду поступали сведения о новых рыбах — разумеется, доисторических! В самую напряженную пору меня среди ночи разбудил телефонный звонок из Книсны: один рыбак поймал удивительное животное, одноглазое, с обезьяньим лицом и короткими ногами. Могу ли я немедленно приехать посмотреть? Да-да, сейчас же. Задав несколько вопросов, я высказал предположение, что это «Джекоб» — довольно любопытная рыба, напоминающая акулу. Я не поехал в Книсну; позже, когда рыбу прислали мне, оказалось, что я был прав.
Как раз в это время журналисты «налепили» на целаканта ярлык «недостающее звено», что повлекло за собой немало недоразумений. Архирелигиозные люди резко корили меня за пренебрежение Библией: как я могу говорить несуразицу о каких-то миллионах лет? И разве я не знаю, что эволюционная теория — суть безбожие, богохульная выдумка дьявола, навязанная им неустойчивым душам, чтобы они совращали других с пути истинного? Со всех концов света шли такие письма...
Между тем ученый мир нетерпеливо ждал от меня подробного описания всего, что сохранилось от рыбы, и очень важно было сделать исчерпывающие и точные иллюстрации. Мои учебные и административные обязанности на химическом факультете почти не позволяли мне заниматься целакантом в рабочее время. Учитывая всемирный интерес к моим исследованиям, я мог бы добиться льгот для ускорения работы, но упрямство (быть может, глупое) не позволило мне об этом просить. А так как начальство само не догадывалось пойти мне навстречу, то я с ожесточением продолжал выполнять свою норму учебных часов. Ученые, которые навещали меня или писали мне, выражали свое удивление. Я никак не реагировал, хотя мне и в самом деле приходилось очень трудно.
Ежедневно я вставал в три часа утра и до шести занимался рыбой. Потом ставил все на место и совершал семикилометровую прогулку в окрестностях города. Вернувшись, приводил в порядок записки; в 8. 30, выходя из дому в колледж, отдавал их жене для перепечатки. В перерыв я приходил домой, просматривал материал и возвращал жене для окончательной переписки. В пять-полшестого кончался рабочий день в колледже, и я снова, часов до 10 вечера, занимался целакантом. В будни я спал не больше четырех часов в сутки, зато отсыпался по воскресеньям. Моя жизнь всегда была беспокойной, но на сей раз мне пришлось хуже, чем когда-либо. Все другие дела отошли на второй план. Мы ели, не отрываясь от рукописи, говорили и думали только о целаканте, днем и ночью видели только его. Забыть о нем было просто невозможно, хотя бы из-за запаха. Жена несла такое же бремя, как я, хотя и ждала через три месяца ребенка.
Я не испытывал никаких угрызений совести из-за того, что вел исследования один: у меня было на это право и необходимые знания. И тем не менее я работал над препаратом со смешанным чувством. Великое событие — первым из людей видеть детали черепа современного целаканта, однако утрата всех мягких тканей омрачала мое настроение. Я старался об этом не думать. Беда не была непоправимой, она только усиливала мою решимость найти новые, целые экземпляры. Должны же быть где-то еще целаканты! В глубине моего сознания уже родилась мысль, которая затем заслонила в моей жизни все остальное, — найти родину моего целаканта.
Работа продвигалась медленно. Строение черепа было исключительно важным вопросом, и я решил вскрыть чучело. Это делалось чрезвычайно осторожно, чтобы не сместить ни малейшего клочка кожи, ни единой косточки. К этому времени я получил все новейшие исследования о целакантах и родственных им рыбах. Сколь увлекательно было выделить маленькую косточку и потом, пролистав фото и рисунки, обнаружить такую же или эквивалентную ей в окаменелости, возраст которой исчислялся сотнями миллионов лет! Нередко я наблюдал полное совпадение. Поистине поразительная черта — эта «неизменяемость» целакантов!
Некоторые кости, лежащие под самой кожей, оказались очень хрупкими; ученые полагают, что именно в этих костях развились сенсорные каналы. Эти каналы заполнены слизистым веществом и служат органами осязания, которые способны, вероятно, реагировать на малейшие изменения давления воды, предупреждая рыбу о приближении препятствий или другой рыбы.
Исследуя голову целаканта, я отчетливо видел, что некоторые кости не что иное, как видоизмененная чешуя, и что зубы развились из бугорков на чешуе.
Современные двоякодышащие рыбы обладают «внутренними» ноздрями, которые открываются внутрь, в нёбо. Некоторые ученые утверждали, что такие же ноздри были у рипидистий; больше того, они умудрились убедить себя в том, что анализ окаменелостей целакантов тоже указывает на наличие таких ноздрей. Но, хотя так считали все ученые, имевшие дело с окаменелостями, я в латимерии не нашел ничего похожего. А поскольку строение костей известного нам целаканта и его древних предков почти совпадало, то, видимо, и у них не было ноздрей. Это мое открытие не всеми было встречено с восторгом.
Сугубо научное рассмотрение особенностей строения целаканта здесь не к месту. Тем, кого это интересует, я предлагаю ознакомиться со всеми подробностями в моей монографии о латимерии. Достаточно сказать, что я обнаружил детали, которых не могли найти в окаменелостях: в частности, загадочную центральную полость в хряще лобной части. Эта полость соединяется с отверстиями, которые у обычной рыбы служили бы ноздрями, у целаканта же играли какую-то иную роль. Мы и по сей час не знаем, как возникла эта полость и для чего служила. Ничего похожего не найдено у других рыб. Препаратор, очищая кожу сзади головы, случайно оставил удивительную цепочку маленьких сенсорных косточек. Это была очень приятная награда за трудную, скрупулезную работу. С каким волнением держал я в руке чудесную находку! Только подумайте: точно такие же хрупкие косточки были у целакантов и сотни миллионов лет назад!
Многие видные ученые очень интересовались ходом исследования, поэтому я регулярно рассылал краткие резюме о том, что сделал и обнаружил. Ученые с благодарностью принимали мои резюме, но представители разных школ и течений предлагали мне каждый свою номенклатуру для обозначения многочисленных костей черепа, Не будучи сторонником ни одной из этих школ, я обозначал кости номерами, которые говорили мне гораздо больше, чем любые символические наименования.
В эти дни происходило много любопытного. Хранитель одного музея в Австралии прислал мне письмо, сообщая, что ему показывали несколько чешуй целаканта. Мы пробовали выяснить, откуда они взялись, но загадка так и осталась неразгаданной. Аналогичное сообщение поступило от одного ученого в Иоганнесбурге. Между тем — насколько мы могли судить — с той минуты, как экземпляр попал к мисс Латимер, никто посторонний не мог подойти близко к целаканту, не говоря уже о том, чтобы отщипнуть от него «сувениры». Эту опасность я предусмотрел особо. Пытались «объяснить» появление этих чешуи тем, что их подобрали на ист-лондонской пристани после того, как мисс Латимер увезла рыбу. Но в это трудно поверить. Ведь тогда никто не подозревал, что это за рыба, а чтобы кто-нибудь в Ист-Лондоне просто так собирал на пристани рыбью чешую — это совершенно немыслимо!
Тем временем до Южно-Африканского Союза донеслось эхо зарубежных откликов. «Илэстрейтед Лондон Ньюс» поместила огромную фотографию целаканта и статью доктора Э. Уайта из Британского музея, которая звучала не особенно лестно для «провинциальных» ученых вроде меня. Автор предполагал, что целакант поднялся из больших глубин. Одновременно я получил письмо с протестом против наименования Latimeria — о мисс Латимер в письме отзывались весьма саркастически. Признаюсь, что я в своем ответе реагировал очень резко. Кроме того, я поместил в «Нэйчер» (6 мая 1939 года) следующую заметку:

«Мало кто за рубежом представляет себе наши условия. В приморской части страны только Южноафриканский музей в Кейптауне располагает штатом научных сотрудников, в том числе ихтиологом. Остальные шесть маленьких музеев этой полосы влачат очень скромное существование. Обычно в них есть лишь директор или куратор, который, понятно, не может быть специалистом во всех областях естественных наук. В море нередко встречаются рыбы, которые неспециалисту покажутся такими же, если не более удивительными, чем целакант. Только энергия и решимость мисс Латимер помогли сохранить данный экземпляр, и у работников науки есть все основания быть ей благодарными. Родовое наименование Latimeria и есть моя благодарность».

Я продолжал выполнять нелегкую задачу, совмещая полную педагогическую нагрузку с детальным изучением целаканта. 19 апреля я писал мисс Латимер:

«Работы — непочатый край. Солидное исследование потребовало бы месяцев шесть. Одних негативов надо сделать более 50 штук; раньше июня не управлюсь... Надеюсь, что в конце мая смогу вернуть Вам рыбу».

А 24 апреля от Ист-Лондонского музея пришла телеграмма:

«Правление настаивает немедленном
возвращении рыбы
Письмо следует»

Какой удар! Моя работа далеко не закончена... Я был в отчаянии. В письме мисс Латимер объясняла, что весть о сенсации, которую открытие произвело за границей, дошла до Ист-Лондона, и теперь там требуют, чтобы целакант снова был экспонирован. Многие издалека приезжают посмотреть его, и в музей сыплются жалобы, в том числе от влиятельных лиц. Их не успокаивает разъяснение, что рыбу исследуют ученые. Они хотят ее видеть.
До чего же примитивен этот инстинкт: таращить глаза на необычное! И однако же он в какой-то мере оправдан.
Я позвонил мисс Латимер, и мы нашли решение: я верну целаканта 2 мая 1939 года. Если до сих пор я работал интенсивно, то оставшиеся дни превратились в безумный кошмар. В конечном счете, мне удалось выполнить большую часть своей программы, но не все. Я до того устал от долгого напряжения, что чуть ли не с облегчением вручил целаканта на попечение полицейского эскорта. Рыба благополучно прибыла на место, и в музей повалили толпы нетерпеливых посетителей.
В ЮАС возрождение интереса к целаканту повлекло за собой ряд последствий. Открытие с самого начала произвело большое впечатление в Южной Африке, но за границей его восприняли как подлинную сенсацию. Да нас все время доносилось эхо зарубежных откликов, и люди, связанные с Ист-Лондонским музеем, смекнули, что, помимо бесспорного научного интереса, целакант может стать предметом выгодной сделки. Музей беден, так чем хранить ценный экземпляр у себя, не лучше ли его продать и на вырученные деньги расширить экспозицию? А тут еще выступило несколько сторонников традиционной политики, которую можно выразить формулой: «Послать в Британский музей», и Брюс-Бейс решил действовать. В начале июня он вручил мисс Латимер для перепечатки (она ведь была куратором, секретарем, казначеем и т. д., и т. п.) проект письма, который она прочла с удивлением и огорчением: председатель правления предлагал целаканта Британскому музею естественной истории. Мисс Латимер перечитала письмо несколько раз и решила ни за что его не переписывать, а если письмо все равно будет отправлено — уйти из музея. Она тотчас сообщила о письме и о своем решении членам правления. Через несколько дней Брюс-Бейс справился, готово ли письмо. Мисс Латимер ответила, что не перепечатала его и никогда этого не сделает. Она произнесла целую речь, решительно высказав свое отношение к этой затее. Мисс Латимер ожидала возражений, даже строгой отповеди, но сей влиятельный почтенный человек был так потрясен ее пылом, что заявил, довольно мягко, о своем согласии отказаться от этого плана. Победа была столь неожиданна, что мисс Латимер просто опешила.
Правда, дело на этом не кончилось. В июле этот вопрос возник снова, и меня просили приехать в Ист-Лондон помочь правлению решить его. Я приехал и объяснил, что этот экземпляр значит для Ист-Лондонского музея неизмеримо больше любых денег, потому что целакант всегда будет вызывать интерес во всем мире.
Последующие события подтвердили мои слова: целакант и в самом деле положил начало славе Ист-Лондонского музея.
После отправки рыбы из Грейамстауна нам не пришлось бездельничать. Предстояла огромная работа — завершить рукопись монографии (получилась целая книга) с многочисленными фотографиями и подробными рисунками. На это ушло немало времени, и рукопись была готова в конце июня 1939 года. Только теперь жена смогла уделить время сугубо земному занятию: подготовить приданое для ребенка, который появился на свет через пять дней. Если бы мы замешкались с рукописью, нашему сыну грозила бы опасность довольно долго пребывать в чем мать родила!
...Вот что вызвал своим появлением первый целакант! Беспокойство, неприятности, упорный труд. Впрочем, это неизбежные спутники любого достижения... Подобные крупные события всегда упираются в роковой барьер мелочей. И лишь после того, как улеглись первые волны и я смог взглянуть на все как бы со стороны, происшедшее чудо предстало моему взору в ослепительном ореоле. Поистине величайшая радость — первому копаться в ожившей окаменелости.
Впрочем, теперь это было позади. Меня уже ждали новые задачи: найти еще экземпляры, отыскать родину этих поразительных рыб. Далекое прошлое неожиданно вышло из моря у самого нашего порога, но здесь ли оно родилось? С самого начала я в этом сомневался, но мало сомневаться, надо знать точно. На все рыболовецкие суда Южной Африки были разосланы фотографии целаканта с обещанием вознаграждения за новые экземпляры, и я каждый день ждал новостей. Попробовал заговорить с руководством колледжа о возможности организовать экспедицию, однако в тот момент мое предложение не встретило поддержки, а сгущающиеся тучи войны и начало грозы в сентябре 1939 года вообще положили конец мечтам об экспедиции. Кому какое дело до целакантов, когда падают бомбы? Гораздо важнее было разгромить фашизм.


ОГЛАВЛЕНИЕ

Часть I

Прошлое поднимается из моря

Стр.

Глава 1. Сцена подготовлена .................................................................................................................... 3
Глава 2. Тридцать миллионов поколений ............................................................................................. 11
Глава 3. Золушка ........................................................................................................................................ 22
Глава 4. Удивительнее, чем вымысел .................................................................................................. 26
Глава 5. Свет и тени .................................................................................................................................. 41

Часть II

Волна нарастает

Глава 6. Глубоководный отшельник? — Нет! ........................................................................................... 54
Глава 7. Одержимость ................................................................................................................................. 62
Глава 8. Близок локоть ................................................................................................................................ 74
Глава 9. Его же агнцы ................................................................................................................................. 84
Глава 10. Опять сначала ............................................................................................................................. 93
Глава 11. Я должен говорить с ним ........................................................................................................ 105
Глава 12. Бросок на «Дакоте» ................................................................................................................... 111
Глава 13. Драма в Дзаудзи ........................................................................................................................ 125
Глава 14. В облаках .................................................................................................................................... 136

Часть III

Волна спадает

Глава 15. Обломки ...................................................................................................................................... 151
Глава 16. Крушение .................................................................................................................................... 161
Глава 17. Рвы и барьеры ............................................................................................................................ 175
Глава 18. Продавец счастья ....................................................................................................................... 183

Приложения

Некоторые черты строения целакантов. Чем они отличаются
от большинства современных рыб
.......................................................................................................... 193
Почему открытие целаканта вызвало такой широкий интерес ..........................................................196
Последние данные о целакантах ............................................................................................................... 201

Послесловие

Т. С. Расс. Старина Четвероног и его исследователь ............................................................................. 208

Фотографии к книге


 

Hosted by uCoz