ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВОЛНА НАРАСТАЕТ

Глава 6

Глубоководный отшельник? —
Нет!

Когда улеглось волнение, вызванное открытием, стали возникать новые проблемы. И первой из них был вопрос о месте обитания целаканта.
Целаканты существовали неизмеримо раньше любой обезьяны и человека и благополучно здравствовали на протяжении всех тысячелетий, пока развился современный человек. И, однако, вплоть до 1938 года ни один ученый не только их не видел, но даже не подозревал об их существовании. Как уже говорилось, все были уверены, что целаканты вымерли самое малое 50 миллионов лет назад, и в сознании ученых — исключая нескольких узких специалистов — они занимали какую-то очень скромную полочку. Теперь, потрясенные открытием, ученые всего мира стали ломать себе голову: как такая крупная и необычная по виду рыба все это время могла оставаться вне поля зрения.
Особенно правдоподобной казалась всем теория, выдвинутая сотрудником Британского музея доктором Э. Уайтом, который вскоре после сообщения о находке напечатал статью (о ней упоминалось выше), где заявлял:

«Этот целакант, хотя его и поймали на глубине всего 75 метров, почти наверное был пришельцем из более глубоких районов моря, куда он вынужден был отступить под влиянием конкуренции с более активными современными типами рыб. Следовательно, можно предположить, что в труднодоступных глубинах океанов обитают и другие реликтовые формы».

Я никогда не мог понять, почему это воззрение могло найти сторонников. Мне было достаточно одного взгляда на целаканта, чтобы отвергнуть любое предположение, будто он обитает «в труднодоступных глубинах». И однако же многие ученые мира поспешили приветствовать теорию Уайта вздохом облегчения. Как же — все становится ясно!
Просто поразительно, как широко распространилась эта нелепая (во всяком случае, для меня) теория. Ради нее ученые пренебрегали фактами. Например, печать всего мира сообщила, что первый целакант был пойман траулером в районе Ист-Лондона на глубине 75 метров. Об этом же говорилось в моей монографии и многочисленных других публикациях. Хорошо известно, что в южноафриканских водах траулеры давно ведут лов на глубинах до 500 метров и даже больше, и все же один видный зарубежный ученый вскоре после открытия целаканта писал, что рыба была поймана «южноафриканским траулером, который вел лов на глубинах, превышающих обычные». А всего несколько лет назад дорогостоящая экспедиция специально искала целакантов на больших глубинах океана.
Лично мне мысль о том, что целакант — обитатель больших глубин, кажется совершенно необъяснимой. С первого же раза, когда я увидел его, эта замечательная рыба всем своим видом сказала мне так же отчетливо, как если бы по-настоящему могла говорить:
— Посмотри на мою твердую мощную чешую. Ее пластины налегают одна на другую, так что все тело покрыто тройным слоем. Посмотри на мою костистую голову, на крепкие колючие плавники. Я так хорошо защищен, что мне никакой камень не страшен. Разумеется, я живу в каменистых местах среди рифов. Можешь мне поверить: я крепкий парень и никого не боюсь. Нежный глубоководный ил — не для меня. Уже моя синяя окраска убедительно говорит тебе, что я не обитатель больших глубин. Там нет синих рыб. Я плыву быстро только на короткое расстояние; да мне это и ни к чему: из укрытия за скалой или из расселины я бросаюсь на добычу так стремительно, что у нее нет надежды на спасение. А если моя добыча стоит неподвижно, мне не надо себя выдавать быстрыми движениями. Я могу подкрасться, медленно карабкаясь вдоль ложбин и проходов, прижимаясь для маскировки к скалам. Посмотри на мои зубы, на могучие челюстные мышцы. Уж если я кого схвачу, то вырваться будет нелегко. Даже крупная рыба обречена. Я держу добычу, пока она не умрет, а потом не спеша закусываю, как это делали подобные мне на протяжении миллионов лет.
Обо всем этом и еще о многом поведал целакант моему глазу, привыкшему наблюдать живых рыб.
Наши знания о жизни на больших глубинах в общем-то далеко не полны, но обитателей абиссали поймано немало, и ученые получили достаточно четкое представление о внешности обитателей этих холодных и мрачных мест. Вид глубоководных рыб свидетельствует о мало приятной жизни, почти всем им присуща черная окраска, ракообразным и другим позвоночным — красная. Среди подвижных обитателей абиссали нет синих особей.
В общем, целакант никак сюда не подходит. Достаточно взять его чешую: глубоководным рыбам такая броня не нужна. Кстати, далеко не доказано, что рыбы абиссали или хотя бы их предки отступили туда, спасаясь от конкуренции с другими видами в верхних слоях океана. Известно, что даже маленькие, хрупкие рыбки осваивают огромные области. Рыбы вообще склонны мигрировать и искать новые места, как и все живые существа.
Известные нам глубоководные виды произошли от предков, которые жили на обычных глубинах. Большинство глубоководных рыб, разумеется, специально приспособлены к особым условиям их обитания, однако их родство с обитателями сублиторали прослеживается очень четко, и среди этих родственников вряд ли можно выделить таких, которые были бы приспособлены для «конкуренции» больше, чем предки глубоководных. Жителей абиссали отличают очень мягкие ткани, легкие кости, огромные или атрофированные глаза; их большие челюсти оснащены длинными зубами, часто зазубренными. Они, надо полагать, очень хорошо чувствуют себя дома, и нет никаких оснований считать их слабыми и потому побежденными изгнанниками.
Когда был пойман целакант, трал одновременно принес несколько тонн акул. Как известно, куток, полный рыбы, поднимают лебедкой, затем его развязывают, и улов вываливается на палубу. Лишь самые выносливые рыбы остаются в живых при подъеме кутка, а падение на палубу и вес всей груды приканчивают многих оказавшихся внизу рыб. Известно также, что когда на поверхность поднимают глубоководную рыбу, пусть даже не сдавленную сетью, она чаще всего погибает задолго до того, как ее извлекут из воды.
Когда наш целакант попался в трал, он оказался в самом низу целой горы пойманной рыбы, и прошло некоторое время, пока разобрали тонны лежавших сверху акул. Тем не менее он после всего этого остался настолько бодрым, что хотел цапнуть капитана за руку. Вся команда на протяжении многих часов после замета развлекалась живым чудищем. Словом, никакая глубоководная рыба не пережила бы таких испытаний. А кто-то называл целаканта хилой, вырождающейся рыбой...
Все эти очевидные свидетельства не позволяли мне согласиться с тем, что рыба живет на больших глубинах. Казалось совершенно невероятным, чтобы целакант или его древние предки были вынуждены «отступить» из-за «конкуренции» с другими рыбами. Я не знаю ни одной современной или вымершей рыбы, которая была бы страшна целаканту — «охотнику рифов». Скорее наоборот, он — подобно еще более крупному хищнику, морскому судаку, — представляет собой страшного врага для большинства рыб, обитающих в зоне рифов. Словом, я поручился бы за него в любой его схватке даже с самыми подвижными соперниками; не сомневаюсь, что и ныряльщик, плавая среди рифов, не был бы в восторге от встречи с целакантом. Оглядываясь теперь назад, я еще более, чем когда-либо, недоумеваю, как могло большинство ученых согласиться с мыслью, что целакант — житель абиссали.
Но одного лишь моего недоверия к версии «труднодоступных глубин» было, разумеется, недостаточно, чтобы решить загадку. Первый вопрос: обитает ли целакант в том районе, где был пойман? Может быть, он просто очень редок, а может быть, его встречали и раньше, но не сообщали об этом? Многие люди не заявляют в музеи о необычных животных, боясь показать себя невеждами. Из-за этого пропадает немало редкостей. Нужно какое-нибудь выдающееся событие, чтобы победить нерешительность; недаром всякий раз, когда пишут о «новой находке», за этим следует поток аналогичных сообщений. Когда в Ист-Лондоне впервые экспонировали целаканта, многие заявили, что уже видели таких рыб раньше. Один человек рассказал, что несколько лет назад нашел подобную рыбу на берегу севернее Ист-Лондона. Он ничего не смог с ней поделать: она была очень велика и уже разлагалась. Рыбак с траулера вспомнил, как давным-давно в море у Натала они вытащили шесть больших рыб, в которых он теперь признал целакантов. Его капитан велел выбросить их обратно, так как сомневался, что кто-нибудь станет есть столь необычную рыбу. Рассказывались и другие подобные истории, но из-за отсутствия каких-либо надежных «доказательств, вроде чешуи или фотографий, невозможно было проверить достоверность этих сведений.
Опросы жителей побережья в районе Ист-Лондона не дали никаких результатов. Никто из рыбаков, занимающихся ярусным ловом, не мог вспомнить, чтобы он поймал или видел что-либо похожее на целаканта. Не было также данных и о поимке целакантов траулерами в районе Ист-Лондона, да и вообще в южноафриканских водах. Между тем многочисленные траулеры день и ночь на разных глубинах непрерывно обшаривают морское дно на большом протяжении вдоль всего нашего побережья.
Прибрежные воды Южной Африки отличаются сильными течениями. Главное из них — Мозамбикское, идущее в южном и западном направлениях, то ближе, то дальше от берега, в зависимости от ветра. Хотя его общее направление остается неизменным, постоянные смещения вызывают нередко почти столь же сильные противотечения. В этих условиях исключительно трудно вести ярусный лов; он коммерчески выгоден только на мелководье. Таким образом, если целакант обитает среди рифов на глубине 200 метров и больше, он как будто мог остаться незамеченным. Но так ли это? Ведь целаканты почти наверное должны были заходить и в более мелкие
воды. И уж во всяком случае волны выбрасывали бы на берег больных или мертвых рыб, которые, учитывая их большие размеры, не могли остаться незамеченными. К счастью для меня, вскоре после открытия латимерии в Ист-Лондон пришло государственное научно-исследовательское судно. Оно работало как раз там, где был обнаружен целакант, и ученые всячески старались поймать еще экземпляр или обнаружить хоть какие-нибудь признаки наличия целакантов. Безрезультатно. Все, буквально все, решительно говорило против того, что целакант обитает в море вблизи Ист-Лондона, даже среди скал на значительной глубине.
Любопытно, что большинство ныне живущих примитивных рыб обнаружены в пресных водах. Следовало допустить такую возможность и для целаканта. Но что касается Южной Африки, особенно района Ист-Лондона, то тут это исключалось. Всякий, знающий наши края, поймет почему. Реки Южной Африки очень непостоянны. В паводок они полноводны и стремительны, но большую часть года представляют собой цепочку изолированных маленьких прудов. Во время паводка речную рыбу часто выносит в море, где она гибнет и выбрасывается волнами на берег. Это позволяет получать представление о том, какие рыбы обитают в реке. В засушливую пору фауна прудов малочисленна и бедна видами; к тому же ее постоянно облавливают и часто хищническими способами.
Учитывая все это, казалось просто невероятным, чтобы в реках Южной Африки обитал никем не замеченный целакант; хотя вполне можно допустить существование еще неизвестных видов мелких рыб.
Как я уже говорил, моя жизнь в первые месяцы после открытия была исполнена забот и осложнений, и времени для догадок почти не оставалось. Проблема происхождения и места обитания целаканта была подобна клубящимся у горизонта грозовым облакам; она не шла у меня из головы, не давала мне покоя. Было очевидно, что необходимо снарядить экспедицию на судне, приспособленном для исследовательской работы среди рифов, где невозможен ярусный лов. У меня не было денег, в Южной Африке вообще неоткуда было их взять, и я обратился в крупные зарубежные организации. Тщетно. До меня доносились слухи, будто то одно, то другое учреждение готовит экспедицию в Южную Африку, но никто не появлялся. Тем временем мы разослали на все рыболовные суда листовки с фотографией целаканта и назначили вознаграждение за новые экземпляры. Рыбаки прозвали целаканта Старина Четвероног; это имя осталось за ним и по сей день.
Как ни ждали мы новых сообщений, «целакантовый шторм» мало-помалу стихал, и в конечном счете тучи международного напряжения и войны окончательно похоронили все мои надежды на какие-либо экспедиции, южноафриканские или зарубежные.
Всю войну мы внимательно следили за новостями от рыбаков с побережья. Вместе с женой я прошел сотни, если не тысячи километров, показывая фотографии и рассказывая о целаканте местным жителям, людям всевозможных профессий, цвета кожи и социального происхождения. Но мы не узнали ничего достойного внимания. К концу войны мы стали склоняться к мысли, что целакант вряд ли постоянно обитал вблизи места, где был пойман, что он случайно туда попал.
Но ведь где-то должны же быть другие! Найти где именно — стало важнее, чем когда-либо.
Если я правильно предположил, что целакант живет среди рифов, то очевидно, что такой хищник просто обязан попадаться на крючок рыболова. И уж во всяком случае его должны были видеть. Но почему же тогда никто о нем не сообщал? Причины, конечны, могли быть разные.
Например, целакант обитает в таком месте, где никто не ловит рыбу: либо потому, что берега ненаселены, либо из-за того, что рифы находятся далеко от берегов, окаймляют отмели, где нет пригодной для заселения суши. Может быть, вокруг рифов бушует сильный прибой, или их омывает бурное течение, или и то, и другое вместе — в результате вообще нельзя заниматься ловом. Тогда не приходится и рассчитывать, что целакант когда-либо будет пойман человеком, и выследить его можно только путем упорных поисков. Но кому под силу исследовать все такие места?
С другой стороны, не менее вероятно, что целакантов регулярно ловили и ловят где-нибудь, где местные жители не видят в них ничего необычного и не отдают себе отчета в их ценности. А где, на каком побережье в мире можно найти столь глухой уголок, если не в Восточной Африке? Ни в умеренном поясе, ни в тропических водах нет области, морская фауна которой была бы так мало изучена. К тому же здесь очень много совсем неисследованных рифов — коралловых и скальных, и некоторые занимают очень большую площадь. Добавьте к этому, что течения из областей севернее Мадагаскара всегда идут на юг. Почему бы действительно целакант не мог благополучно существовать в каком-нибудь глухом, мало цивилизованном уголке этой огромной области? Чем больше я изучал все факты и свидетельства, тем вероятнее мне это казалось. Тот целакант, которого выловили у Ист-Лондона, вполне мог переместиться вдоль побережья с теплым Мозамбикским течением — как это уже бывало со многими тропическими рыбами.
Известно, что жители Восточной Африки издавна были искусными рыболовами; однако, за исключением одного араба — Форскала, жившего на берегу Красного моря в восемнадцатом веке, здесь не было не только ихтиологов, но и вообще сколько-нибудь сведущих специалистов по рыбам. Громадное большинство населения, в частности представители племени банту, и в наши дни не получает надлежащего образования, живет по старым обычаям. В 1946 году в докладной записке Южноафриканскому совету научных и промышленных исследований я писал: «В Восточной Африке вполне могут быть места, где постоянно ловят и употребляют в пищу целакантов, но только об этом никому ничего не известно».
То, что сказано о Восточной Африке, в полной мере относится к береговой линии Мадагаскара протяженностью 5000 километров — острова, на котором найдено множество ископаемых остатков целаканта. Здесь есть участки, которых никогда не видел глаз ученого. Меня мучали видения: на мадагаскарском берегу островитяне преспокойно уписывают огромные куски целаканта...
Итак, мой взор обратился к Восточной Африке, но без большого восторга. На то, чтобы обследовать все тамошние рифы, потребовался бы не один год. Нужно время и деньги, много денег. А я был уже не молод; что же касается денег, то я ведь ученый, а не богач овцевод и даже не миллионер.

Глава 7

Одержимость

Моя иллюстрированная монография о первом целаканте вышла в феврале 1940 года. Со смешанными чувствами перелистывал я сигнальный экземпляр. Гордость достигнутым омрачалась горьким сознанием, какой ценой все это далось.
Книга бесспорно содержала немало сведений. Один мой друг, ученый (но не ихтиолог), заметил: «Бог мой, если ты ухитрился столько написать об остатках рыбы, что бы ты сделал из целой?» Шутки шутками, а главная работа еще была впереди.
Война, война, война... Научная работа, которая не служила целям войны, неуклонно сокращалась. Рыба интересовала людей лишь как продукт питания для вооруженных сил. Моя двойная жизнь продолжалась; нам надлежало обучать людей, как делать взрывчатку для уничтожения других людей. Среди студентов становилось все больше девушек.
Все это время монография о целаканте лежала на моем столе; загадка не давала мне покоя. В 1944 году мужчины начали возвращаться из армии, и нам стало труднее, чем когда-либо: нехватка преподавателей, дополнительная нагрузка, группы для демобилизованных...
Откуда взять воодушевление, чтобы вдалбливать премудрости науки в головы людей, которые после всего пережитого невольно относились с усмешкой к студенческой жизни? Что ни говори, если ты привык бороздить небо на истребителе, преследовать и убивать, привык повседневно смотреть в глаза смерти, то валентность и эквивалентный вес не очень-то волнуют твое воображение.
Но даже в мрачные дни войны увлечение рыбами все сильнее овладевало мной, и к 1945 году я убедился, что рано или поздно все равно порву с химией. Одно меня смущало: на что жить? Я не видел никаких надежных источников существования. Говорили, будто премьер-министр предлагал создать лучшие условия для некоторых видных ученых, однако Грейамстаун находится далеко от центра событий. И тут я получил из Иоганнесбурга
письмо от совершенно незнакомого человека, ныне покойного Брэнсби Кэя. Он предлагал мне написать популярную книгу о рыбах и сообщал, что на это выделено 1000 фунтов. По какому-то удивительному совпадению письмо было датировано тем самым числом (26 сентября 1945 года), на которое приходится день моего рождения и моей жены (наш сын долго рос в убеждении, что все супруги родились в один день).
Мои исследования в области ихтиологии давно заставили меня мечтать о создании такой книги. Много лет назад, не располагая никакими средствами для издания, я начал было писать, однако убедился, что расходы превзойдут все средства, какие я смогу собрать. Пришлось все — текст и иллюстрации — отложить в сторону.
Получив письмо, я достал свою рукопись и просмотрел ее. Приятно было почувствовать, насколько я продвинулся с тех пор. Я ясно понимал, что мое сочинение недостаточно хорошо. Мои представления стали за это время шире и четче, замыслы — обширнее и глубже.
Таким образом, в своем ответе Кэю я мог изложить почти исчерпывающий проспект книги, а также сообщить, что 1000 фунтов будет мало. Он тотчас ответил, что хороший план и компетентного автора найти гораздо труднее, чем деньги. Был создан совет попечителей, и еще до конца 1945 года дело пошло полным ходом.
Если до сих пор химия и рыбы делили мое время поровну, то теперь судьба бросила все гири на чашу ихтиологии. Меня ждали не только мои любимые рыбы, но и работа, о которой я давно мечтал, которая имела ясную цель и которую надо было довести до конца.
Приблизительно в это время до нас дошли слухи об учреждении Совета научных и промышленных исследований (СНИПИ), призванного координировать все виды научных исследований и распределять ассигнуемые средства. Поможет ли мне Совет в моем деле, которое уже выходило из стадии мечты? Смогу ли я получать нужных рыб, сменив сероводород на формалин? Работа над книгой продвигалась быстро, и мой дом стал похож на лабораторию и мастерскую. Я подобрал молодых художников и объяснил им, как надо рисовать рыб для нашего труда, — попросту говоря, такими, каковы они в действительности! Кое-кто не справился с этой задачей и ушел, зато оставшиеся выполняли работу отлично.
Тысяча девятьсот сорок шестой год оказался одним из самых трудных в моей жизни. Учебные группы были очень большие, некоторые приходилось делить на две. Моя жена, тоже химик, не могла оставаться в стороне: она пошла преподавать. Нам доставалось почти так же тяжело, как во время работы над целакантом. Мы превратились в машины. Со всего побережья Южной Африки и с траулеров рыбаки слали рыб для иллюстраций. В июне — июле 1946 года мы вместе с пятью художниками и фотографом провели месяц в районе Лоренсу-Маркиша, готовя материал для книги. Жили в старом-престаром, заброшенном доме, мебель почти вся из ящиков; зато соседство было весьма изысканное — мы поселились рядом с дворцом генерал-губернатора. Местные жители были поражены тем, что в дряхлый домишко наведываются знатные лица. Фотограф работал в тени кокосовой пальмы перед домом, являя собой бесплатное развлечение для ребятишек.
Большая часть моего времени уходила на сбор образцов в заливе, на островках и вдоль побережья, а жена прочесывала рынок, знакомясь с португальцами-рыбаками, вела хозяйство, объясняясь со слугами при помощи жестов, тщетно пыталась содержать в чистоте своего юного отпрыска, проверяла работу художников и была экскурсоводом для посетителей, щеголявших безупречными туалетами и мундирами. Рыба, день и ночь рыба... А мы не знали ни слова по-португальски. Наконец мы решили во что бы то ни стало изучить язык. Мы выполнили это намерение — после пяти лет упорных занятий.
Вернувшись в июле 1946 года в ЮАС, я узнал, что есть надежда получить от Совета научных и промышленных исследований научную стипендию. Я связался с соответствующими инстанциями и в сентябре 1946 года подал заявление о своем уходе с химического факультета с нового года. Это было для меня не гак-то просто: я всегда увлекался химией и любил преподавательскую работу. Теперь же мне предстояло отказаться от тесного общения со студентами, которых я обучал и наставлял с подлинным удовольствием.
Стипендия Совета исследований была утверждена, и в 1947 году началась моя новая жизнь. Сначала я располагал лишь одной рабочей комнатой, потом стало тесно, и в конечном счете университет учредил отделение ихтиологии. Это отделение ныне размещено в бывшем военном здании; его прежние обитатели были бы немало поражены, увидев, чем теперь заняты помещения. Довольно необычное, возможно, даже уникальное отделение. Существует оно в основном на ассигновании Южноафриканского совета научных и промышленных исследований.
В то время (1946 год) наши головы были заняты почти исключительно будущей книгой, но, хотя, этот труд не оставлял ни одной свободной минуты, мы не забывали и о целаканте. Как только стихли последние раскаты войны, со всех концов света к нам посыпались письма: целакант! Наконец в октябре 1946 года я написал председателю СНИПИ (Совета исследований), что, поскольку интерес к целаканту возрождается, неизбежно начнутся поиски новых экземпляров; естественно, в таком деле инициатива должна принадлежать Южной Африке.
Он ответил одобрительно и предложил немедленно приступить к разработке плана. Я послал детальный меморандум, после чего СНИПИ учредил небольшой комитет, поручив ему вплотную заняться этим вопросом.
В марте 1947 года газеты поместили следующую заметку:

«ЛАТИМЕРИЯ ЧАЛУМНА

Открытие в конце 1938 года живого целаканта в водах Южной Африки, в районе Ист-Лондона, все еще занимает умы биологов. Опубликованный отчет о препарированном экземпляре содержит все сведения, какие можно было собрать при таком материале, однако зоологи ждут данных о мягких тканях: они были утрачены до того, как их удалось изучить. Начало войны прервало подготовку экспедиций, которые должны были искать другие экземпляры замечательной рыбы.
Теперь, когда война кончилась, в различных странах, особенно в ЮАС, проявляют большой интерес к этому вопросу. Южноафриканский совет научных и промышленных исследований назначил комиссию; она рассмотрит, как наилучшим образом организовать надлежащую морскую экспедицию. Целью экспедиции будут не только поиски новых целакантов, но и сбор разного рода научных данных в сравнительно плохо исследованных районах Мозамбикского пролива.
Председатель комиссии — доктор С. Хоутон, директор Южноафриканского геологического управления, член Совета научных и промышленных исследований. Ответственный секретарь комиссии — профессор Дж. Л. Б. Смит из университета имени Родса в Грейамстауне. Комиссия призывает все общества и учреждения, а также всех заинтересованных частных лиц связаться с ней».

Какая-то «светлая» голова додумалась послать сообщение о предстоящей экспедиции в английскую печать; в нем говорилось, чтобы желающие принять участие писали мне. Я чуть не утонул в письмах. Можно было подумать, что Британские острова кишат молодыми людьми, мечтающими о приключениях. Пришлось напечатать опровержение.
Завязалась оживленная переписка с заинтересованными учреждениями всего мира, дважды заседала комиссия. Будущую экспедицию окрестили «Африканская морская экспедиция целакант» или сокращенно АМЭЦ.
Я собирался искать и найти целаканта и отчетливо представлял себе, как это делать. Однако кое у кого были еще и свои идеи, и вскоре стало ясно, что к поискам целаканта «пристегнут» обширную программу океанографических исследований. Впрочем, это меня не очень тревожило. Лишь бы мы двигались в задуманном мною направлении. Область, которую я наметил — Мадагаскар и Мозамбикский пролив, — нуждалась в широком исследовании, до сих пор ученые фактически там не работали.
Но когда дело коснулось деталей оснащения судов и необходимого снаряжения, подняло голову отвратительное чудовище по имени «финансы». Я предложил применять взрывчатку — и это вызвало осложнения из-за угрозы рыбопромысловым интересам. Завязалась долгая, ожесточенная битва, я уже стал тревожиться за свою мечту. Сложнее всего обстояло дело с судами. В конце концов появилась возможность арендовать судно у Британского комитета «Дискавери». Однако премьер-министр отказался утвердить такой вариант. К моему величайшему удивлению, никто даже не ждал от премьер-министра, чтобы он обосновал свой отказ...
К концу 1947 года стало очевидно, что намеченный комиссией обширный план не осуществим из-за его дороговизны. Я снова выдвинул свой первоначальный план, гораздо более скромный и менее дорогой, зато не менее эффективный с точки зрения поисков целаканта. Важной частью его было издание на английском, португальском и французском языках листовки с фотографией и кратким описанием целаканта и обещанием вознаграждения за поимку экземпляра. Я предлагал распространить листовку по всему побережью Восточной Африки, а также на Мадагаскаре и других островах этой области.
После бурного плавания в просторах неопределенности проект АМЭЦ прибило к берегу: он просто-напросто тихо испустил дух. Это произошло в начале 1948 года; я так никогда и не смог установить причины: то ли международная напряженность, то ли денежные затруднения, то ли влияние взглядов высоких мужей науки за рубежом. Так или иначе, я оказался на бобах. Как ученый должен сказать, что меня всегда, мягко выражаясь, удивляло, как охотно иные политики соглашаются с расходованием миллионов и миллиардов на убийства и разрушения во время войны, тогда как в мирное время они долго спорят, выделить или не выделить несколько тысяч фунтов на научную работу, и чаще всего не выделяют их. Независимо от позиции правительства я твердо решил продолжать осуществление своего плана, хотя бы в одиночку. У меня была единственная возможность без непосильных затрат проникнуть во все уголки обширнейшей области — листовка. Итак, я сообщил СНИПИ, что настаиваю на этой идее. Совет принял мое предложение; СНИПИ и университет имени Родса выделили по 100 фунтов каждый на выплату вознаграждения за первые два экземпляра целаканта, которые будут пойманы.
Листовки отпечатали в Лоренсу-Маркише и распространили всеми возможными средствами. Португальские власти разослали их во все пункты этого побережья, присовокупив инструкцию местным административным органам, чтобы не только распределяли листовки среди населения, но и, где это необходимо, разъясняли их содержание. Управление портов ЮАС и Лоренсу-Маркиша взялось вручить листовки капитанам судов, идущих на север, с просьбой оставлять по нескольку экземпляров в каждом пункте своего пути. Во все главные порты восточноафриканского побережья были разосланы пачки листовок для местных рыбаков.
Вместе с моим другом, португальским чиновников Карлосом Торресом, который одинаково свободно владеет английским, французским и португальским языками, я пришел к французскому консулу в Лоренсу-Маркише и рассказал ему о целаканте, а также о том, какое значение я придаю в этом деле листовкам. Объяснив, что, по-моему, целакант скорее всего обитает в водах Мадагаскара или где-то поблизости, я спросил, не будет ли консул так любезен послать пачки листовок мадагаскарским властям, сопроводив их письменным разъяснением и просьбой распространить листовки возможно шире. Он сразу увлекся и обещал оказать всяческое содействие. Через день-два консул передал мне, что листовки отправлены на Мадагаскар самолетом вместе с письмом, подробно излагающим суть дела.
Что ж, если я не могу сам везде побывать и поискать, пусть за меня говорят деньги! Благодаря листовке мне постоянно будут помогать тысячи глаз.
Неоднократно поступали подтверждения того, что листовки действительно проникли в самые отдаленные уголки. Правда, с Мадагаскара никаких сведений не было, если не считать сообщений, что отдельные чиновники их видели. Судя по всему, листовки там не были широко распространены; видимо, местные власти посчитали слишком невероятным, чтобы где-то у мадагаскарского побережья обитали целаканты. В самом деле, разве видные европейские ученые не заявили категорически, что целаканты ушли в глубины океана? Что же до Коморских островов, то туда листовка вообще не попала, а если и попала, то осталась лежать без пользы. Как ни надеялся я на листовку, а к многолетним упорным поискам надо было быть готовым.
Моя работа над южноафриканскими рыбами особенно ясно показала мне, что для полного понимания их своеобразных черт необходимо изучить также и восточноафриканских рыб. Чем дальше, тем более я убеждался, как мало еще сделано для научного исследования этого обширнейшего района. Трудно придумать более удачное приложение сил: совместить охоту за целакантом с изучением других рыб неизведанного края, изобилующего чудесными рифами и проливами, которые как нельзя лучше
отвечали моему представлению о месте обитания целаканта. Южноафриканский совет научных и промышленных исследований доброжелательно отнесся к моим предложениям и выделил необходимые средства. Португальские власти также пошли нам навстречу.
В 1947 и 1948 годах состоялись экспедиции в южные районы Мозамбика. Описание рыб этих районов вошло в мой труд о южноафриканских рыбах, который начал печататься в марте 1948 года. В начале 1949 года труд был завершен, и в июле книга вышла.
К этому времени наша работа заинтересовала общественность ЮАС, и в дополнение к ассигнованиям СНИПИ мы стали получать деньги и снаряжение от частных лиц и различных фирм. Последовала серия экспедиций. С каждым годом мы забирались дальше и все время распространяли листовки, рассказывали о целаканте, расспрашивали местных жителей.
В 1948 году я встретил в районе Базаруто (Мозамбик) человека, который сразу же по фотографии опознал целаканта. Как же, он сам однажды поймал точно такую рыбу, это было вечером, в глубоком проливе южнее острова Базаруто; правда, с тех пор он не видел и не слышал больше о подобных рыбах. Сначала он ее принял за морского судака, но когда вытащил из воды, то сразу обратил внимание на необычайно крупную чешую и странные плавники. Он говорил о том, какая она была жирная, какое у нее мягкое мясо, совсем без костей; он не мог бы знать всех этих подробностей, если бы не держал в руках настоящего целаканта. Правда, он не приметил особенностей строения хвоста.
За все время наших долгих поисков вдоль восточного побережья Африки это было первое обнадеживающее известие. Оно оказалось единственным.
Итак, мы неуклонно продвигались вперед, расширяя свои познания о Восточной Африке, ее рифах, природных особенностях и рыбах, вскрывая неслыханные богатства для науки. Нас ожидало столько открытий, что я едва не пожалел о том, что поиски целаканта не позволяют мне целиком отдаться увлекательнейшей задаче — описанию богатейшей морской фауны Восточной Африки.
В 1950 году комитет «Дискавери» сообщил нам, что исследовательское судно «Уильям Скоресби» выходит в плавание, во время которого зайдет в ЮАС и будет искать целаканта. Это было то самое судно, которое я надеялся арендовать для нашей экспедиции АМЭЦ.
В апреле 1950 года судно пришло в ЮАС, где должно было ремонтироваться. Тем временем научный руководитель экспедиции Роберт Кларк приехал в Грейамстаун, чтобы рассказать мне о планах экспедиции. Они надеялись поймать целакантов в районе Ист-Лондона. Меня просили сотрудничать и консультировать экспедицию.
Я предупредил Кларка об ожидающих их трудностях — течениях, сложном рельефе дна — и посоветовал обратиться к помощи рыбаков. Отложив поездку в Лоренсу-Маркиш, я сам отправился в Ист-Лондон, чтобы выйти с англичанами в море. Когда я прибыл, они уже несколько дней вели поиски. Роберт Кларк отличался невозмутимым характером, однако и он был несколько удручен. Они не поймали ни одного целаканта, и мне незачем было выходить с ними в море, потому что они остались без снастей. Неровное дно и сильные течения, которые на разных глубинах идут навстречу друг другу, оказались неодолимым препятствием. Ловушки унесло, яруса уплыли, сети были изорваны в клочья. Вместо лова меня пригласили в салон корабля, где открыли бутылку шампанского. Я предпочел довольствоваться ароматом...
Позже, в том же 1950 году, мы работали в районе острова Мозамбик, преимущественно у Линды. Пинда — глухой, покрытый густыми зарослями полуостров с маяком на северной оконечности. Обширные рифы занимают здесь площадь не менее 10 х 15 километров, а дно имеет самый разнообразный характер — от песчаного до кораллового. Трудно назвать другое место, где ихтиофауна была бы так богата.
Нам приходилось нелегко — мало продуктов и пресной воды, жара; к тому же местное население терроризировали львы-людоеды. Чуть не каждую ночь они врывались в хижины и беспощадно расправлялись с обитателями. Ужасно было слышать торжествующий рык убийцы. Один из хищников явился рано утром на поросший кустарником утес и грозно рычал на нас — мы работали внизу, среди рифов. Нередко по утрам мы находили огромные следы у себя под окнами. Не могу сказать, чтобы это доставляло нам удовольствие.
Португальцы честно сдержали слово. Даже на самых отдаленных маяках на видном месте были вывешены для всеобщего обозрения наши листовки. Не раз вожди в деревнях показывали нам эти листовки, прибитые на столбах их хижин. Рыбаки доставали листовку из-за пазухи, где хранили ее как ценность. Теперь даже в глухих местах мало кто не слыхал о целаканте; все знали, что за эту рыбу обещано 10 тысяч эскудо. И поныне жители побережья называют целаканта «Дес Контус Пеикс», что означает «стофунтовая рыба». Во время наших путешествий мы узнали, что многие сомневаются: действительно ли есть у нас такие деньги. Мы всячески старались рассеять эти сомнения.
В 1951 году мы работали в одной из наиболее диких и наименее изученных областей Восточной Африки, на севере Мозамбика, между Порту-Амелия и рекой Рувума. Изо всех наших экспедиций эта была едва ли не самой трудной. Вдоль побережья здесь множество островов, поросших густым кустарником, но лишенных пресной воды и необитаемых. Нет никаких коммуникаций и негде пополнить запасы экспедиции; условия для работы были крайне сложными. Здесь господствуют сильные ветры, нередко переходящие в шторм, и мощные течения, а высота прилива весной достигает 4,5 метра. Мы жили и путешествовали на небольшом суденышке, предоставленном португальскими властями, без помощи которых нам ничего не удалось бы сделать. Пользуясь редкими часами, когда ветер несколько стихал, мы спешили от одного острова к другому в поисках не очень-то надежных убежищ. Зато рыбы исчислялись тут миллионами — удивительные и настолько неискушенные, что чуть ли не сами лезли на палубу. Мы собрали огромные коллекции, но за все время не видели никаких следов целаканта. Не знали о нем и люди, которые нам изредка встречались.
Все это время я оставался единственным в мире ученым, который считал, что латимерия появилась из тропических вод Восточной Африки. Мою убежденность приписывали скорее одержимости, чем логичности умозаключений. Меня считали даже сумасшедшим (несмотря на то, что «сумасшествие» привело к ценнейшим научным открытиям, касающимся современных рыб), и я отлично знал об этом.
А тут еще новые заботы.
К северу от Мозамбика сильное Южное пассатное течение, идущее из Индийского океана на запад, разветвляется. Одна ветвь идет на север, другая — Мозамбикское течение — на юг. Если целакант обитает южнее места разветвления, легко объяснить, как латимерия — подобно многим другим тропическим рыбам — попала в Ист-Лондон.
Именно потому что целакант дошел до Ист-Лондона, вряд ли имело смысл искать его севернее мыса Делгаду, возле которого делится течение. А поскольку нам никак не, удавалось найти его у африканских берегов, я все больше начинал интересоваться Мадагаскаром.
Как раз против изученного нами побережья Восточной Африки, сравнительно недалеко, простирался на тысячу миль мадагаскарский берег. Мадагаскар повседневно напоминал о своей близости, и не только потому, что мысли о целаканте все время уносили меня через пролив. В этой глуши мы находили на берегах удобных гаваней развалины укреплений, которые сначала вызывали у нас недоумение. Потом мы узнали, что это за развалины. Когда португальские колонизаторы обосновались на востоке африканского континента, по ночам к их поселениям стали бесшумно подходить целые флотилии лодок; с них высаживались воины, которые убивали, разрушали и так же бесшумно уходили обратно. Это были сакалавы, отважные мореходы с Мадагаскара.
Да, Мадагаскар был совсем близко, и его прибрежные воды и рифы вряд ли сильно отличались от мозамбикских. Меня утешало, что, хотя остров пока для меня недостижим, моя листовка проникла и туда. Я надеялся, что и там, как в Мозамбике, местные жители видели ее и знают, какое высокое вознаграждение сулит им поимка необычной рыбы.
При всей моей одержимости добываемые нами научные сокровища мало-помалу оттеснили целаканта на второй план, однако мы не переставали показывать нашу листовку местным жителям и расспрашивать их, не приходилось ли им видеть что-нибудь подобное? Нет, не приходилось. И к концу нашей последней восточноафриканской экспедиции мы уже почти не верили в то, что целакант обитает у побережья Мозамбика. Все подходящие места были изучены. И если даже тот житель Базаруто действительно поймал целаканта, то вполне вероятно, что эта рыба заплыла туда так же случайно, как случайно оказался в районе Ист-Лондона первый целакант.
Словом, становилось все более вероятным, что ист-лондонский целакант действительно совершил далекое путешествие. Хорош «вырожденец!»
Такой рыбе, даже учитывая попутное течение, нужен не один год, чтобы покрыть это расстояние, а ведь ее на каждом шагу подстерегают опасности. Нет, пусть кто хочет называет целаканта «вырожденцем» и «малоподвижным», я же ни капельки не сомневался в его способности проплыть через все восточное полушарие.
Мы продолжали поиски и продолжали надеяться, что наша листовка сделает свое дело на Мадагаскаре. Мы не знали тогда, что она не попала на Коморские острова; и всякий раз, планируя очередную экспедицию и изучая карту, я с надеждой обращал свой взгляд на этот архипелаг — таинственные точки среди безбрежной синевы океана, будто осколки могучего массива Мадагаскара, образовавшиеся во время его отторжения от Африки.
Скитаясь по диким уголкам Мозамбика, я постоянно думал о Коморах. То и дело я смотрел в ту сторону, пытаясь увидеть их через море. Коморские острова расположены к югу от места разветвления Южного пассатного течения; их омывает его южная ветвь. Как тут о них не думать! К тому же они так близко, куда ближе, чем Мадагаскар. До Гранд-Комора было всего каких-нибудь 200 миль — от силы день хода на нашем суденышке. У нас не было компаса — в прибрежных водах можно обходиться без него, — но я знал направление и скорость течений; при помощи часов, солнца и звезд мы дошли бы. Коморские острова гористы, их видно издалека...
Увы, слишком много было препятствий. Нам стоило таких трудов попасть в неизведанную область Восточной Африки, и она вознаградила нас таким богатством фауны, что было бы просто преступлением отправиться куда-то наугад, — ведь здесь мы на каждом шагу пожинали богатейшие плоды. Кроме того, у нас было мало пресной воды; и, наконец, не мог же я уводить судно на территорию другого государства без согласования с португальскими властями, а до них отсюда почти так же далеко, как до луны. В бурном море, среди уединенных островков мы были совершенно оторваны от мира. Недаром местные рыбаки спасались бегством при одном нашем появлении. Матросы смеялись: «Видно, не уплатили налога за лодку, вот и удирают, инспектора боятся...»

Глава 8

Близок локоть...

Впервые мы познакомились с Эриком Хантом в 1952 году на Занзибаре.
Я работал тогда в составе большой экспедиции, которая вела исследования на Занзибаре, на Пембе, в Танганьике и Кении. Власти всех этих областей оказывали нам большую помощь, и перед тем, как оставить Занзибар, мы, по их просьбе, устроили для общественности выставку наших коллекций. С утра до вечера на выставке толпился народ. Пришел однажды и Хант со своим товарищем, который знал мою жену и представил его ей. Эрик Хант сам занимался рыболовным промыслом, и его очень интересовал целакант.
На выставке лежали кипы листовок с фотографиями целаканта. Увидев их, Хант немедленно погрузился в чтение. Моя жена заметила это. Оки разговорились, Хант спросил, можно ли захватить несколько листовок на Коморские острова. Коморы! Жена, понятно, чуть не подпрыгнула от радости. Мы сами туда собирались и, возможно, уже были бы там, если бы не настойчивые просьбы кенийских властей поработать в Кении. Что известно Ханту о Коморах? Оказалось, что у него есть судно, которое постоянно ходит между африканским материком и островами, что торговля с Коморами — его хлеб и он их знает совсем неплохо. Волнение моей жены не ускользнуло от внимания Эриха Ханта, и он спросил: допускает ли она возможность, что целакант обитает в водах Коморского архипелага?
Даже очень, ответила она и сообщила о моем давнем убеждении, что целакантов обнаружат где-нибудь в районе Мадагаскара. На Мадагаскаре найдено множество окаменелостей, а Коморы стали моей навязчивой идеей. Она рассказала ему, как я мечтаю туда попасть, как искал какие-нибудь труды о природе этих островов, но, видимо, таких трудов еще нет. Вспомнила, как в прошлом году, когда мы работали на островах Керимба, на севере Мозамбика, я чуть не уплыл на Коморы на маленьком экспедиционном суденышке. А листовки, вероятно, уже давно там, ведь прошло несколько лет, как французские власти на Мадагаскаре направили туда целую кипу с просьбой распространить их среди населения. Тем не менее жена вручила Ханту пачку листовок. Он сказал, что если какой-нибудь курчавый коморец получит 100 фунтов за целаканта, то губернатор архипелага «будет на седьмом небе». Да и сам он не прочь оказаться причастным к такой находке.
Изучив листовку, Эрик Хант задал еще много вопросов, и моя жена рассказала все, что могло ему помочь в поисках. Ей понравилось, как быстро он схватывал суть вопроса. В заключение она показала ему раздел о целаканте в моей книге о южноафриканских рыбах. Хант внимательно прочитал текст, рассмотрел иллюстрации и сказал, что теперь сразу узнает целаканта, если где-нибудь его встретит. Кроме того, Эрик Хант взялся попробовать добыть своеобразную рыбку, которую видел на Коморах, но которую мы не могли опознать по его описанию. Мы договорились о том, что на Занзибаре его обеспечат необходимым количеством формалина, однако он его так и не получил — довольно обычный пример нерадивости в этих краях.
Все это происходило в сентябре 1952 года. Вскоре Хант доставил листовку на Коморские острова, показал ее властям и рассказал о целаканте. Кто-то из чиновников, приехавший на архипелаг с визитом, подтвердил, что уже слышал об этой листовке, даже видел ее. Но он считал, что это пустая затея, здесь искать бесполезно: ведь известно, что подобные рыбы обитают на большой глубине, и никто из местных жителей никогда не видел ничего подобного. Все же Ханту довольно легко удалось заинтересовать губернатора, и тот разослал листовки на каждый остров.
Хант продолжал свои рейсы, торгуя различными местными продуктами. В частности, он сбывал сушеную и соленую рыбу. Соленая акула пользуется в западной части Индийского океана огромным спросом, и за нее хорошо платят. Это, кстати, немало осложняло нашу работу в Занзибаре: найдешь на базаре редкий экземпляр акулы, а рыбак заламывает такую цену, что не подступишься. Тогда акул и других крупных рыб стали брать просто «на прокат» для фотографирования, измерения и описания, а покупали лишь отдельные их части: например, зубы, голову, кожу. Все это действительно приходилось покупать, потому что в этих местах рыбу съедают почти целиком.
Между прочим, акул в Занзибаре засаливают, но не сушат на солнце, и запах из бетонированных засольных ям ужасен. При северном ветре от него просто нет спасения, он пристает ко всему, что вы едите.
Закончив работу в Занзибаре, мы перебазировались сперва на Пембу, потом в Кению, где провели несколько месяцев, исследуя обширные участки побережья. Экспедиция была очень увлекательной, но и утомительной.
Ихтиофауна оказалась столь богатой, что мы, спеша предельно использовать время, чуть не погубили себя в этом сыром жарком климате. Зато мы собрали огромную коллекцию — свыше 10 тысяч экземпляров, в том числе много редчайших, а то и совершенно новых для науки особей. Последние недели (шел уже декабрь 1952 года) были особенно тяжелыми. Днем — почти полное безветрие, ночью — штиль, духота; опасаясь малярии, мы лежали голые под противомоскитными сетками и обливались потом. Попробуй усни! Хорошо, если на несколько минут забудешься в тяжелой дреме.
Зато как раз тогда мне посчастливилось разыскать странную и чрезвычайно редкую рыбу-попугая размерами с человека и с большой шишкой на голове. Это удивительная рыба еще не была научно определена. Я искал ее очень настойчиво и объявил даже вознаграждение за нее. А накакуне нашего отъезда из Шимони в Момбасу на мою долю выпала величайшая удача. В глубоком проливе возле острова Пунгутиачи (Южная Кения) мы обнаружили целый косяк — более 200 рыб-попугаев. После долгих усилий поймали восемь штук; самый крупный экземпляр весил почти 60 килограммов.
В середине декабря мы погрузились в Момбасе на борт рейсового судна «Даннэтэр Касл». Все наши коллекции, включая голову рыбы-попугая (ее поместили в холодильнике), были с нами.
По пути на юг мы, как обычно, зашли в Занзибар. Жена отправилась на берег, чтобы посетить рынок и обновить контакт со своими многочисленными «активистами» из самых разнообразных кругов — их помощь всегда была для нас важным подспорьем.
Приближаясь на катере к пристани, она увидела шхуну Эрика Ханта и самого капитана. Он встретил ее у причала и сообщил, что недавно вернулся с Коморских островов. Машина только что прошла ремонт, и он собирался сделать небольшой испытательный рейс. Может быть, миссис Смит составит ему компанию? К сожалению, у миссис Смит нет для этого времени. Но она не упустила возможности спросить Ханта, напал ли он на след целаканта. Нет, не напал, но интереса не утратил.
Хант опять задал множество вопросов, судя по которым, можно было быть уверенным, что он сумеет безошибочно опознать целаканта, если где-нибудь его увидит. Листовки были уже распространены по всем островам, и сам губернатор очень живо отнесся к этому делу. Понятно, ведь открытие такой рыбы сразу сделает «его» острова центром всеобщего внимания.
Жена спросила Ханта, получил ли он формалин? Нет, но ему обещали, и он думает, что вот-вот его получит. Она пожелала Ханту удачи и собралась прощаться, но тут он спросил:
— А как быть, если я найду целаканта, а формалина не будет?
Жена сказала, чтобы он даже не помышлял о столь ужасной возможности, но Хант (он бесспорно лучше нее знал Восточную Африку) настаивал:
— Хорошо, а все-таки, как поступить? На Коморах холодильников нет.
Она ответила:
— Не дай бог, чтобы так получилось, но уж в крайнем случае засолите его. Знаете, как засаливают этих зловонных акул.
— Хорошо, — сказал Хант. — Так и сделаю. И, конечно, я пошлю вам телеграмму, как только раздобуду целаканта.
Оба рассмеялись. Видимо, судьба тоже решила посмеяться, ибо через десять дней все так и случилось: целакант, отсутствие формалина, соль, телеграмма.
Узнав от жены об этом разговоре, я снова стал думать о Коморах, о Ханте. И хотя мы опять направились в противоположную сторону, Коморские острова не давали мне покоя, я только о них и говорил. В пути мы были до предела загружены описанием собранных редкостей. Да и без того плавание, как всегда, было достаточно хлопотным, ибо в каждом порту нас осаждали интервьюеры и гости, официальные представители, друзья и газетчики. Капитан Патрик Смайс во всем шел нам навстречу. Он даже не сердился на нас, когда мы не стали обедать за его столом, так как знал, что мы слишком устали, чтобы занимать разговорами его гостей. Нам выделили отдельный стол.
Утром 24 декабря 1952 года мы с женой поднялись на мостик посмотреть огни Дурбана, которые мерцали в предрассветной мгле. Радостно было снова увидеть родную землю! Радостно было встретить на мостике лоцмана, не только нашего друга (большинство лоцманов восточного побережья Африки уже давно стали нашими друзьями), но и земляка. Опираясь на поручни рядом с прожектором, мы наблюдали, как судно входит в гавань, и искали друзей среди рыболовов, как всегда густо облепивших причалы. Я удовлетворенно вздохнул и сказал:
— Как чудесно вернуться домой. Теперь уже меня не скоро выманишь в тропики!
Должно быть, судьба в этот самый миг усмехнулась снова и более иронически, чем десять дней назад, потому что шесть часов спустя я больше всего на свете желал попасть в тропики — и чем скорее, тем лучше!
В семь утра мы пришвартовались. Едва был спущен трап, как нас окружили друзья и газетчики.
Спустя несколько часов мы сидели в кают-компании вместе со Стэнли Дэггером, нашим другом, представителем фирмы, которая поставляла снаряжение для наших экспедиций. Вошел младший офицер.
— Сэр, вам телеграмма.
Я рассеянно протянул руку; в то утро телеграммы сыпались на нас градом. Как и многие другие, она была помечена «срочно». Вместе с офицером вошел молодой человек, он представился нам как репортер. Репортеров с утра тоже перебывало множество, и я попросил его присесть, обождать, пока я кончу разговор. Когда наступила очередная пауза, я развернул телеграмму и пробежал ее глазами. Сперва я не уловил смысла, затем поймал себя на том, что стою, оторопело рассматривая два слова: «целакант» и «Хант».
— Что случилось? — воскликнула жена.
— Хант нашел целаканта, — ответил я.
Она вскочила, взяла телеграмму и прочла ее. Телеграмма была переадресована в Дурбан из Грейамстауна. Она гласила:

«Повторяем только что принятую телеграмму
есть полутораметровый целакант
вспрыснул формалин пойман двадцатого
телеграфируйте что делать
Хант Дзаудзи».

Дзаудзи... Где это? Судя по названию, в Сомали или где-то там по соседству. Мы никогда не слышали такого; уж во всяком случае это не Коморы. Вошел еще один младший офицер с каким-то сообщением от старшего помощника; я спросил, не знает ли он, где находится Дзаудзи. Нет, никогда не слыхал такого названия. Однако он обещал немедленно все выяснить. Я был в полном смятении. Неужели это правда? Полутораметровый целакант, Хант... Уж кто-кто, а Хант должен узнать целаканта. Молодой репортер почуял сенсацию и задал несколько вопросов, которые остались без ответа. Вернулся младший офицер и крикнул с порога:
— Дзаудзи — это на островке Паманзи, в Коморском архипелаге, сэр!
Значит, Хант нашел целаканта на Коморах. Все-таки на Коморах. Ай да Хант!
Коморы... Адская жара, он сам говорил. И ни одного холодильника. Формалин. Сколько? Если даже он использовал все, что ему тогда посулили, этого далеко не достаточно для полутораметрового целаканта. Надо же, какая досада! Постойте! Какое там число? Пойман двадцатого! Четыре дня назад. А в Дзаудзи вряд ли можно так просто пойти и купить формалин.
Я почти не мог говорить от волнения. Мысли вихрем проносились в голове, и не было никакой возможности их угомонить.

Острова Коморского архипелага. Стрелка показывает, где была поймана Malania

Дэггер, посидев еще немного, попрощался, но его почти сразу же сменили Ги Дрэммонд Сэттон, Фрэнк Эванс и доктор Джордж Кемпбелл, наши друзья-дурбанцы. Я отвел в сторону репортера и сказал ему, что он пришел как нельзя удачнее: произошло поразительное событие, которое вызовет сенсацию во всем мире. Если только он сделает все правильно, то принесет в редакцию настоящую «находку». Кратко изложив суть дела, я посоветовал ему пока ограничиться только этим изложением, ничего не прибавляя. Затем я вернулся к друзьям, а репортер ушел. Он был совсем молод, и я легко читал его далеко не лестные для меня мысли. И я не ошибся в оценке его скептического отношения к моей сдержанности. Интервью появилось на следующий день под огромным заголовком: «Недостающее звено — в море».
Сам я увидел газету гораздо позже, но жена рано утром встретила репортера на корабле (он пришел за новостями). Она только что прочитала его отчет и первым делом спросила, с какой стати он употребил выражение «недостающее звено». Мистер Смит будет очень недоволен, потому что целакант отнюдь не является каким-то «недостающим звеном», и мистер Смит не мог так выразиться. Репортер возразил, что это — легко запоминающийся оборот, отлично подходящий для заголовка...
Лишь на следующий день появилась статья Натали Роберте с правильным, на мой взгляд, изложением сути дела, но, к сожалению, злополучное выражение «недостающее звено» уже обошло весь мир. Такое искусственное раздувание было вовсе ни к чему: факты сами по себе были достаточно интересными.
Итак, проводив репортера, я вернулся к друзьям и поделился с ними нашей новостью. Они, естественно, были поражены и спросили, что я собираюсь делать. Не знаю... Прежде всего надо все как следует обдумать.
Как?! Разве я не отправлюсь за рыбой? На этот вопрос я ничего не мог ответить. Не так-то просто было отправиться за рыбой. Я знал эту часть Восточной Африки и местные средства сообщения, знал, что летать там очень сложно. Даже если найдутся деньги, чтобы нанять частный самолет (а их нет), летчик вряд ли справится с такой задачей. Положиться можно только на государственный самолет. В общем, в тот миг я не мог сказать ничего определенного. Надо было думать и думать.

* Смэтс, приверженец британского империализма, стоял во главе правительства ЮАС в 1939 — 1948 гг. — Прим. ред.

— Какая досада, что Смэтс* умер, — сказал кто-то, — он бы вам помог.
— Смэтс! — одновременно воскликнули мы с женой: — Смэтс!
Наша бурная реакция удивила гостей.
— Нет уж, — сказал я. — Однажды я хотел обратиться к нему за помощью почти в таком же деле, так он даже не захотел меня видеть. Смэтс? Благодарю покорно.
Друзья приуныли.
Жена заметила, что если я сам не смогу своевременно попасть на место и спасти рыбу, то, может быть, это могут сделать французские власти на Мадагаскаре. Она напомнила мне, что я недавно встречался в Иоганнесбурге с руководителем мадагаскарских научных организаций. Как его фамилия?
— Милло, — ответил я. — Доктор Милло.
Я уже подумал о нем, но, насколько мне было известно, он в это время находился в Париже, а не на Мадагаскаре. Во всяком случае, у нас был только его парижский адрес. Так, может быть, есть какой-нибудь другой французский ученый — на Мадагаскаре или где-нибудь еще, — который в состоянии помочь? Я, естественно, знал главным образом ихтиологов, и хотя мне приходилось читать несколько публикаций о морских рыбах Мадагаскара, авторы почти всех этих сообщений находились во Франции. За последние пятьдесят лет на Мадагаскаре не было ни одного видного ученого в моей области. Таким образом, насколько я мог знать, этот путь нам не сулил успеха. Нет, Мадагаскар ничем не поможет. На Коморских островах вообще никто не занимался биологией моря. Вряд ли там есть компетентный ученый, иначе Хант непременно упомянул бы о нем.
Было ясно, что обычные пути мне не помогут. Надо обращаться в самые высокие инстанции. Лучше всего — к премьер-министру. Но одна мысль о том, чтобы просить у премьер-министра самолет для доставки мертвой рыбы, пусть даже это целакант, отпугивала меня. Естественное нежелание, порожденное эпизодом со Смэтсом, усугублялось тем, что Малан*, человек преклонных лет, наверное, в эти рождественские дни мечтал немного отдохнуть от своих многочисленных обязанностей. Поэтому на все упоминания о Малане я спокойно отвечал:

* Малан, представитель реакционных националистических кругов страны, возглавлял правительство в 1948 — 1954 гг. — Прим. ред.

— Только после того, как мы исчерпаем все остальные возможности.
Жена продолжала настаивать, и когда я повторил: «Только как крайнее средство» — она предсказала, что все равно придется идти к Малану. Так оно потом и случилось.
Фрэнк Эванс сказал, что в Дурбане находится гидроплан «Сандерленд», который как нельзя лучше подошел бы для такого дела. Фрэнк был знаком с местным начальством и отправился на переговоры. Жена тоже сошла на берег, чтобы отправить Ханту составленную мной телеграмму:

«Если возможно доберитесь до ближайшего
холодильника при всех обстоятельствах
вспрысните возможно больше формалина
подтвердите телеграммой сохранность экземпляра
Смит»

Ох, до чего неприятно вспоминать эти часы, этот день — 24 декабря 1952 года... До сих пор целакант приносил нам кучу забот, а теперь я оказался в таком положении, какого еще никогда не было в моей жизни. Препятствий столько, что казалось выхода просто нет.
Драгоценная рыба за тридевять земель, и климат там такой, что трудно придумать хуже, и формалина, конечно, недостаточно... Насколько все было бы проще, если бы целакант появился, например, на португальской территории. Те места я знал, и меня там знали, но это случилось в совершенно незнакомом, чужом краю, все равно, что на другой планете, я не знал местных условий, не располагал там никакими связями. Мучительная неопределенность ситуации напоминала мне историю с первым целакантом, и тем не менее сейчас все было иначе.
В тот раз битва (целакант или не целакант?) разгорелась у меня в душе. Факты спорили с моим здравым смыслом, сама же рыба была в пределах досягаемости. Теперь сомнения порождались именно недосягаемостью рыбы. Пусть даже Хант не первый встречный, но все-таки мне в данном случае приходилось полагаться на мнение дилетанта, с которым я едва успел познакомиться. Делать такую ставку на такой ненадежной основе! К тому же я не дома, где мог бы рассчитывать на помощь университета и других учреждений, а в Дурбане, на судне, которое скоро должно отойти. Со мной огромный багаж — ценные коллекции и снаряжение, требующие присмотра. А впереди — рождественские праздники.
Я был в крайнем смятении. Еще немного, и усталость возьмет верх; под влиянием слабости, присущей всем людям, я был готов на все махнуть рукой — пусть дела улаживаются сами. Мной овладело какое-то безразличие; видит бог, это была вполне простительная слабость. Я ведь прекрасно понимал, что мне придется, неизбежно придется, брать на себя роль просителя. Эта роль всегда делает человека уязвимым, а я и без того смертельно устал.
Да, положение!.. Но я не раз бывал в переделках и знал, что не сдамся, что должен, обязан воевать. Личные мои чувства здесь совершенно ни при чем. Сейчас речь идет о престиже, потому что проблема целаканта — дело всей Южной Африки. И пока только жена и я сознаем все значение этого дела, оно налагает на нас еще большую ответственность.
Итак, я обязан идти до конца. Обязан, если даже это будет грозить моей жизни. Я так и сказал жене, моему товарищу в этом трудном предприятии, и она спокойно согласилась. Итак, идем до конца.
Наш старый друг, доктор Джордж Кемпбелл, остался с нами на ленч. Его присутствие ободряло меня. Узнав, что произошло что-то необычное, к нашему столу подошел капитан Смайс. Я рассказал ему о случившемся и о моих затруднениях. Он немедленно со всей искренностью вызвался нам помочь, чем сможет. Затем капитан ушел, и я взялся за вилку, не видя и не слыша ничего. Остальные, понимая мое состояние, продолжали тихо беседовать между собой, чтобы не мешать мне. Я ел (кажется, действительно ел) и тщетно силился привести в порядок свои мысли. «Малан, премьер-министр, гм! премьер-министр, Смэтс, гм!» Я не видел, что происходит вокруг, перенесся мыслями в прошлое, вспоминая подобный же случай, и все переживал заново, как если бы это было сейчас…

Глава 9

Его же агнцы

Что ни говори, удивительные бывают совпадения!
Несколькими годами раньше, когда я еще работал над рукописью большого тома о южноафриканских рыбах, оказалось, что недостает сведений о некоторых рыбах и других организмах прибрежных вод юго-запада Капской провинции. Я условился выйти в море на одном из траулеров компании «Ирвин и Джонсон», которая всячески помогала мне в моих исследованиях. Суда этой компании много сделали для изучения рыб ЮАС, регулярно доставляя из рейсов всякие редкости. Кстати, траулер именно этой фирмы поймал и сделал достоянием науки первого целаканта.
Мне предстояло поработать на траулере «Годеция», который (вместе с другим новым траулером того же типа) был как бы опытным судном: до последнего времени в рыбном промысле Южной Африки не знали столь крупных судов. Понятно, что здесь было намного просторнее, чем на известных мне доселе траулерах. Я спал в каюте капитана, на удобной кровати, вдали от шума и неприятных запахов. По сравнению с тем, что я знал раньше, это был настоящий рай. Невольно вспоминались драные матрацы в тесных коробках под железной палубой; над головой день и ночь непрерывно, исключая часы полного штиля, гремят по железу тяжелые цепи... В таких условиях я работал, страдая от неудобств, зловония и морской болезни.
На новом траулере был настоящий салон, настоящие туалетные комнаты — не то что «все удобства за бортом». Все было ново и интересно для меня, привыкшего к траулерам нашего южного побережья, где команда в разгар лова день и ночь трудится почти без отдыха и не жалуется.
Здесь, в холодных атлантических водах, ловят на значительной глубине — нескольких сот метров. Ночью рыба поднимается вверх, иной раз чуть не к самой поверхности, и трал, ползущий по дну, в это время почти ничего не берет. Поэтому лов выгоден только днем, а поскольку стать на якорь на такой глубине невозможно, суда ночи напролет дрейфуют, качаясь на могучих атлантических валах. Не очень-то сладко для такого «моряка», как я, пока еще найдешь положение, чтобы можно было уснуть!..
На пути к месту лова капитан рассказал мне, что нас скоро встретит Блонди — большой тюлень, старый приятель рыбаков, которого легко узнать по светлому пятну на голове сбоку. Тюлени всегда подходят, когда выбирают трал, но некоторые, наиболее сметливые, встречают суда заранее, сопровождают во время лова и провожают часть пути обратно. Блонди уже много лет был знаком рыбакам.
И правда, вскоре с носа раздался крик, и я увидел в море довольно крупного тюленя, который легко поспевал за судном, время от времени показываясь из воды у самого борта.
Большая часть пойманной тралом рыбы собирается в длинном «мешке», который называют кутком. Когда трал выбирают, давление воды падает и плавательные пузыри рыб расширяются, так что верхняя часть трала всплывает на поверхность, поддерживаемая тысячами «поплавков». Часто пузыри до того раздуваются, что выпирают изо рта рыб, напоминая большие красные языки.
Рыбьи хвосты, торча из трала, отчаянно колотят воду, а мелкие рыбешки целиком проходят через ячею, и начинается подлинный пир для тюленей, которые плещутся вокруг. Они жадно хватают рыбешек, встряхивают и бросают их, чтобы проглотить с лету. У тюленей есть любимые и нелюбимые «блюда». Охотнее всего они едят мальков трески, отвергая более многочисленных Coryphaenoidid, чем весьма напоминают людей, тоже невзлюбивших этих очень полезных, но менее привлекательных на вид рыбок, названных «крысиными хвостиками».
Не только тюлени набивают себе брюхо: со всех сторон слетаются акулы. Сначала они кружат поодаль, осторожно подбирая случайную добычу, но затем идут ближе, входят во вкус и начинают буйствовать. Если их не отгонять, они бросаются на трал, рвут его и хватают рыбу. Самые буйные выскакивают из воды и падают сверху на всплывшую массу, стараясь пробраться к добыче. На траулерах специально для этих хищников припасены ружья. В каждый замет капитан убивает немало акул длиной до трех-четырех метров. Меткое попадание в голову — и вы видите, как злобное чудовище, вращаясь с боку на бок, медленно исчезает в толще воды.
В тот рейс мы собрали все нужные мне экземпляры и еще несколько редких видов. Мы предполагали вернуться в порт в понедельник, а в четверг ночью радио в последних известиях сообщило о рыбьем заморе в Уолфиш-Бей. Диктор сказал всего несколько слов, но на меня они подействовали, как удар электрическим током.
У юго-западного побережья Африки, чаще всего в конце лета, случается, что рыбы гибнут миллионами. Нередко возникает угроза для здоровья жителей приморских областей, так как мертвую рыбу выбрасывает на берег, где она гибнет. Очистка берега представляет собой немалую проблему.
Объясняют такой страшный замор деятельностью подводных вулканов, но главным образом тем, что на дне моря выделяется сероводород. Этот зловонный газ губителен для всех живых организмов, потому что он расходует на свое окисление растворенный в воде кислород, и когда его слишком много, то кислорода вообще не остается. Говорят, «одному еда — другому беда», здесь же можно в известном смысле сказать наоборот: «одному беда — другому еда» — ибо если для жителей приморья замор рыбы является подлинным бедствием, то для ихтиологов это настоящая радость. Ведь гибнут все виды рыб, и чрезмерно расточительная природа в этом случае, как и во многих других, представляет ученому возможности, которых сам он создать не в силах.
Из горы погибшей рыбы всякий любитель сумеет отобрать несколько необычных видов, но только специалист может наиболее полно обработать такой материал. Дело в том, что самые странные на вид рыбы часто оказываются обычными, хорошо известными науке представителями глубоководной фауны, тогда как ничем не примечательный на первый взгляд экземпляр нередко представляет большую ценность для науки.
Много лет я ждал такой возможности — и вот она представилась. К тому же я значительно ближе, чем обычно, от места «происшествия». Несмотря на жаркое солнце, вода в Уолфиш-Бей холодная — значит, погибшая рыба может сохраниться несколько дней. В ту ночь я спал меньше обычного, а утром чуть свет побежал к радио. Новые сообщения: замор был самым большим за много лет.
Пятница... Возвращаться в понедельник, а улов пока небольшой, в трюмах еще много места. Мне же не терпелось вернуться немедленно. И начался поединок, настоящий морской бой между мной и капитаном, причем все преимущества были на его стороне. Однако я упорствовал, и в конце концов он согласился возвратиться раньше, но только на один день, чтобы мы пришли в Кейптаун в воскресенье утром. Я был как в лихорадке, о сне и не помышлял, голова гудела от мыслей. От Кейптауна до Уолфиш-Бей полторы тысячи километров, но для меня он на этот раз был дальше, чем луна. Добираться туда сушей или морем — значило безнадежно опоздать; меня мог выручить только самолет. На траулере никто не мог мне сказать, есть ли в Кейптауне частные самолеты. Скорее всего, нет...
Едва мы причалили, я бросился к телефону. Выяснилось, что на рейсовые самолеты рассчитывать не приходится. Оставалась одна надежда: военная авиация. С невероятными трудностями (воскресенье) я связался с одним из ответственных начальников, однако он сразу меня обескуражил, заявив, что без приказа главнокомандующего о самолете нечего и мечтать, а главнокомандующий в Претории, к тому же правительство может воспротивиться. Но сейчас все решало время, следовательно, связываться с Преторией бесполезно; еще куда ни шло в будний день, а то ведь в воскресенье!..
Ну нет, я не сдамся. Смэтс! Вот где выход. Говорили, что он интересуется наукой. Я никогда его не видел, но как раз на следующий день была назначена встреча. Совет попечителей, при чьей помощи выходила моя книга, постановил просить Смэтса написать предисловие. Член парламента Т. Б. Боукер подготовил встречу и известил меня, что она состоится в понедельник. В понедельник... Поздно! Как бы увидеть его сегодня?
Я сидел в портовой канцелярии, ломая голову над тем, кто бы мог помочь в этом деле. Воскресенье... как назло! В любой другой день недели все было бы проще. Решил обратиться к одному из своих знакомых, который хорошо знал Смэтса. И вот я уже говорю с ним, прошу позвонить премьер-министру и выяснить, не согласится ли тот меня принять. Мой знакомый сразу одобрил мою идею, однако ответил неутешительно: как рядовой член парламента он не решался прямо звонить премьер-министру. Я высказал удивление.
— Вы не знаете Хозяина так, как я, — ответил он. — Я рискую своим положением, если позвоню. Он очень строго соблюдает правила субординации. Иное дело вы. Хозяин очень интересуется наукой. Я уверен, он поможет, если только вы к нему пробьетесь.
Я спросил, кому позвонить, но он отсоветовал мне звонить вообще: воскресенье, чего доброго, никто и говорить не станет. Лучше прямо идти в резиденцию премьер-министра. Зная себя, я не очень обрадовался такому совету, но сколько я ни возражал, мой знакомый стоял на своем. Дескать, так я скорее могу рассчитывать на успех, чем если буду действовать через официальные каналы. С величайшей неохотой я в конце концов согласился.
Дело шло к вечеру. Завершив свои дела на траулере и позаботившись о коллекции, я направился в резиденцию. Но премьер-министра там не было, вместе с каким-то зарубежным банкиром он уехал в Мюйзенберг, и его ждали только к вечеру. Я изложил свое дело чиновникам, которые меня приняли. Более молодой из них был немногословен, но, подобно многим другим, он явно посчитал меня сумасшедшим: лететь к черту на кулички из-за какой-то дохлой рыбы! Второй был более сдержан в проявлении своих чувств, однако и ему я показался ненормальным. Но разве предусмотришь, что скажет Хозяин? Вдруг он увлечется и в самом деле предоставит самолет этому лунатику? Уж лучше не давать категорического отказа, а выждать и посмотреть... Он сказал мне, что премьер не любит, когда его беспокоят в воскресенье. Я ответил, что отлично это понимаю, и продолжал настаивать, объяснил, что только недостаток времени толкает меня на такой шаг, что я и сам не решался, но мне настойчиво советовал так поступить человек, на чье суждение я полагаюсь. Я спросил, следует ли мне уйти и позвонить позже. Подумав, он ответил, что лучше обождать, пока Смэтс вернется.
Я сказал друзьям, которые меня подвезли, что останусь ждать и позвоню им позже.
Меня провели в комнату и предложили сесть, но мне не сиделось на месте. Я вышел и стал прохаживаться между деревьями, под могучими кронами которых царили сумерки. Каждая минута казалась мне вечностью. Когда же он вернется?
Самочувствие было отвратительное. Я многое могу перенести, но неопределенность меня изводит, ибо мое воображение, помогая мне в работе, часто отравляет мне жизнь. Я видел горы драгоценной рыбы — она разлагается, ее жрут птицы, уносят волны, закапывают в землю отряды санитарной службы... Несколько позже кто-то из чиновников любезно пригласил меня выпить чаю. Снедаемый тревогами, я закусил, не разбирая вкуса. Чиновник стал расспрашивать с явным доброжелательством, и я рассказал о своей работе. И вот уже я чувствую, что он увлечен, превратился в моего союзника и готов сделать все, чтобы мне помочь. Пока же он решил немного отвлечь меня от грустных мыслей и провел по комнатам особняка. Увы, сокровища и редкости этого красивого здания меня не волновали, перед моим взором стояли клады, гибнущие на залитом солнцем песке Уолфиш-Бей. Кончилось тем, что он опять оставил меня наедине с деревьями в саду. И снова я хожу взад-вперед.
Когда же он вернется, когда?..
Я был в некотором удалении от дома, солнце склонилось так низко, что под деревьями стало совсем темно; вдруг послышался шум машины. Избегая беспокоить кого-либо, я решил, что лучше не торчать в доме в момент появления Смэтса. Если он меня захочет принять,
я войду. А пока я медленно вернулся к дому и стал ходить по дорожке вдоль стены. Прошло минут пятнадцать. Внезапно шестое чувство подсказало мне, что кто-то внимательно разглядывает меня из окна второго этажа. Я незаметно скользнул взглядом по окнам, но они были завешаны. Я ждал, ждал взволнованно, напряженно, и когда чиновник пришел за мной, я все понял по его виду. К величайшему сожалению, фельдмаршал не может меня принять. Чиновник рассказал ему суть дела, даже попытался отстоять его, но безуспешно. Я поблагодарил и попросил позвонить моим друзьям, которые очень скоро за мной приехали.
Итак, я увижу Смэтса завтра. Но завтра — поздно: мои сокровища сгниют. При всем том отказ не вызвал у меня озлобления, только разочарование. Я философски рассудил, что, вероятно, еще раз расплатился за свою моложавость: фигура и лицо не произвели достаточно солидного впечатления. А ведь Смэтс как будто должен был хоть немного слышать о моих работах и заслугах. При его интересе к науке он безусловно знает о целаканте, больше того, его подробно информировали о проекте АМЭЦ, когда он не позволил нам вести переговоры об использовании иностранного судна.
На следующий день я позавтракал в здании парламента вместе с Томом Боукером, потом он представил меня секретарю премьер-министра. Секретарь подтвердил, что встреча состоится в 14.15. Премьер принимает за ленчем американских журналистов и еще не вернулся в свой кабинет, но все будет в порядке. Вдруг послышался шум, секретарь вышел. Он тут же вернулся и стал на пороге, глядя на меня с некоторым замешательством, потом заговорил. Не помню точно слов, но он посетовал на то, что я не сказал ему сразу о своем вчерашнем визите в резиденцию. И почему я не обратился к нему, прежде чем идти туда?
Я вкратце изложил ему, что произошло, что мне советовали и как я действовал. Секретарь сухо и корректно попросил меня немного обождать, предупредив, что положение весьма сложное. Он вышел, а я сидел, совершенно сбитый с толку, наблюдая, как оживленные американцы проходят цепочкой в святая святых и возвращаются оттуда. В конце концов мне удалось поймать секретаря. Я потребовал от него ясного ответа. Он помялся и наконец объяснил, что Смэтс недоволен моим вторжением в его резиденцию и потому отказался меня принять. Секретарю явно было неловко, он сказал, что если только сможет переговорить с премьером, то постарается все уладить. Вызвав машинистку, он попросил меня составить письменное извинение за свой вчерашний шаг. Дескать, это может помочь.
Четыре часа... Мое терпение лопнуло. Я снова потребовал ясного ответа. Секретарь выразил сожаление: он сделал все, что мог, Смэтс наотрез отказывается меня видеть. Мне оставалось только уйти. На этот раз я уходил с глубокой досадой, поняв, наконец, что дело вовсе не в моей моложавой внешности, а в национальности. Будь я ученым какой-либо иной страны, вполне возможно, что в этот момент я уже собирал бы сокровища на берегу возле Свакопмунда. По вине Смэтса клад погиб. Ему было важнее принять дань восхищения иностранцев, чем выполнить настоятельную просьбу ученого-соотечественника. Я не первый встретил такой прием, мне были известны другие примеры... И мне вспомнилась притча о пастухе и овцах: до чего верно! Я ведь был одной из его собственных овец*...

* Застигнутые бурей овцы нашли убежище вместе с другим стадом, пастух которого, не без заднего умысла, дал им за счет собственных овец лучшую пищу и отвел самый теплый угол. Когда буря кончилась, чужие овцы собрались уходить. Пастух стал убеждать их остаться и спросил: «Разве вам не понравилось мое обращение?» — «Понравилось, — ответили они, — но мы видели, как ты обращался со своими собственными овцами».

Спустя некоторое время состоялось заседание с членами Совета попечителей моей книги. Мы обсуждали финальную стадию работы, и у нас были все основания радоваться. Общественность хорошо встретила нашу инициативу, пробные оттиски получились отлично, расходы отвечали нашим возможностям. К концу заседания председатель поднял вопрос о предисловии и сказал, что мы, вероятно, все одобрим его предложение: просить Генерала оказать нам великую честь написать предисловие.
— Если вы подразумеваете Смэтса, — сказал я, — то должен, к сожалению, возразить. Я против того, чтобы моя книга как-либо была связана с его именем.
Мои слова произвели впечатление взорвавшейся бомбы, но я твердо стоял на своем. Не вдаваясь в долгие объяснения, я просто сказал, что, на мой взгляд, предисловие должно быть написано ученым, а не политиком, который вряд ли может основательно судить о рассматриваемом в книге предмете и об авторе.
Мы уже как-то говорили, кто бы мог написать предисловие. Кто-то предложил Смэтса, я же сказал, что предпочел бы видного ученого, подразумевая председателя Южноафриканского совета научных и промышленных исследований (этот пост тогда занимал Б. Ф. Шонланд*). Однако тогда я не придавал этому вопросу большого значения и не стал спорить. Теперь я выдвинул кандидатуру Шонланда, и мое предложение было принято.

* Шонланд Б, Ф. — один из наиболее видных ученых Южной Африки, уроженец Грейамстауна, крупнейший физик, первый председатель и фактический создатель Южноафриканского СНИПИ, в короткий срок благодаря своей неистощимой энергии сделавший эту организацию ведущей в области науки.

После заседания секретарь Совета попечителей, ныне покойный Брэнсби Кэй, попросил меня задержаться и, как только мы остались одни, выразил свое недоумение. В чем дело, почему я против Смэтса? Поразмыслив, я в общих чертах посвятил его в произошедшее. К моему удивлению, он реагировал очень бурно, наградив Смэтса именами, которые, вероятно, родились на чикагской бойне. Потом он рассказал мне, что Смэтс и с ним однажды обошелся примерно так же, без какого-либо повода. Еще одна из «его овец»!
Наше решение не преминуло вызвать определенную реакцию. Один из пожертвователей, который рассчитывал, что в книге будет имя Смэтса, пришел ко мне, чтобы сказать, что отсутствие подписи может отразиться на продаже книги. Теперь можно сказать, что если это и отразилось, то не так, как он ожидал. Мне говорили, что вскоре после выхода книги в свет в больших городах за ней стояли в очереди.
Когда стало известно, что партия Смэтса проиграла на выборах, для многих людей это было неожиданностью. Еще большей сенсацией для внешнего мира явилось сообщение, что Смэтс забаллотирован в своем собственном избирательном округе, причем его счастливый соперник до тех пор был почти не известен вне политических кругов. Однако подумав, я понял, что удивляться тут нечему. Ясно: его же агнцы обратились против него...

Глава 10

Опять сначала

Из мира воспоминаний я перенесся в действительность. 24 декабря 1952 года, я сижу за столом в салоне «Даннэттэра», рядом стоит Джордж Кемпбелл, его рука покоится на моем плече. Он встряхивает меня, и я возвращаюсь к суровой реальности, к проблеме целаканта. Глядя на мое удрученное лицо, он улыбается и говорит.
— Выше голову, Дж. Л. Б., ты победишь.
Так приводят в чувство больных.
На судне не было телефона для пассажиров, единственный аппарат стоял на мостике и был предназначен для служебного пользования, но капитан Смайс любезно предоставил и мостик и телефон в мое распоряжение. Чувствуя, что мне предстоит чрезвычайно интенсивно поработать с телефоном, я первым долгом позвонил начальнику телефонной станции дурбанского почтамта, рассказал о своих затруднениях и попросил сделать все, что можно. Почтамт работал изумительно. Предупредительность и работоспособность всех его сотрудников оставили у меня самое приятное воспоминание; они нам очень помогли в это трудное, напряженное время. По-моему, когда нужно разыскать человека, почтовое ведомство ЮАС может успешно соперничать со Скотлэнд-ярдом* и даже со знаменитой канадской конной полицией.

* Английская уголовная полиция. — Прим. перев.

Все, или почти все, средства, на которые я существую, работаю, организую экспедиции, поступают от Южноафриканского совета научных и промышленных исследований; через него распределяются правительственные ассигнования на науку. Я нес ответственность перед СНИПИ и потому первым делом решил связаться с Советом, а именно с его председателем. Этот пост тогда занимал доктор П. Ж. дю Туа, который показал себя одним из лучших руководителей СНИПИ. Итак, звонить П. Ж., как мы его звали для краткости. Прошу телефонистов разыскать доктора П. Ж дю Туа в Претории для срочного разговора. Пока я ждал на мостике, мысли нетерпеливо бежали вперед: что-то мне сулит будущее? Прошло полчаса... Когда же соединят? Я позвонил на почтамт, справился, как дела. Оказалось, доктора дю Туа еще не нашли, но преторийские телефонисты полным ходом продолжают розыски.
Пришла на мостик жена и заговорила со мной, вдруг зазвонил телефон. Я подскочил, но дежурный уже поднял трубку. Дежурный после еще одного «да» сказал: «Он здесь» — и обратился ко мне.
— Профессор, вас просит ваш секретарь.
Миссис Макмэстер звонила из Грейамстауна. Она сообщила, что пришла еще одна телеграмма от Ханта. Он адресовал ее в ректорат университета, на тот случай, если меня не застанут на месте.

«Есть экземпляр целаканта полтора метра
обработан формалином тчк Случае отсутствия Смита
вышлите самолет или советы адресу
Xант Дзаудзи Коморы».

Миссис Макмэстер хотела бы взять небольшой отпуск. Я не возражаю? Разумеется нет, ответил я, однако позже, конечно, эгоистично пожалел об этом.
Жена ушла, и я снова стал ходить взад-вперед на мостике. Матросы, украдкой поглядывая на меня, драили медяшку. Звонок. Прыжок — и я возле аппарата, но спрашивали старшего помощника. Взад-вперед, взад-вперед... Старпом уходит, желая мне успеха. Телефон! К сожалению, доктор П. Ж. дю Туа словно провалился сквозь землю, невозможно найти.
Надо что-то предпринимать, притом быстро. Раз П. Ж. нет на месте, нужно действовать самому. Мысленно я одного за другим перебирал членов кабинета министров. Я остановил свой выбор на министре экономики Эрике Луве. Причин было несколько. Незадолго до этого Южноафриканский совет научных и промышленных исследований перешел в его непосредственное подчинение, он знал о моей работе, я был лично с ним знаком. По опыту я убедился, что это отзывчивый, деятельный и знающий человек, быстро схватывающий суть дела. Да, он подходит лучше всего!
Не будет ли телефонная станция так любезна возможно быстрее найти министра Эрика Лува? Полчаса спустя телефонисты сообщили, что министр Лув отбыл с официальным визитом в США, и связаться с ним — дело сложное.
Из Америки Лув мне вообще не мог помочь... Начнем сначала. Донгес? Зауэр? Решено: Донгес. Не будет ли телефонная станция так любезна найти министра Донгеса и передать, что я хочу говорить с ним по срочному вопросу?
Немного погодя телефонисты доложили, что узнали, где Донгес, но так как он сейчас в поезде, идущем из Претории в Кейптаун, мне придется подождать. Через несколько часов он будет на месте, и нас соединят. Снова ожидание, и новое сообщение: Донгеса удалось поймать на кейптаунском вокзале, и он обещал через полчаса переговорить со мной из дому. Полчаса... Они показались мне годом. Наконец я говорю с Эбеном Донгесом, министром внутренних дел, который в бытность студентом славился своими способностями и был опаснейшим оппонентом в дискуссиях. Он сменил успешную и прибыльную карьеру юриста на политику и вскоре занял выдающееся место в парламенте, где даже наиболее едкие замечания и выпады, хоть бы и самого Смэтса, не могли поколебать его нерушимого спокойствия — ценнейшее достоинство в таком звании.
Я быстро изложил ему суть дела, и он так же быстро ее схватил, так как знал в главных чертах историю первого целаканта. Донгес сказал, что будь он в Претории и не будь сейчас рождество, он еще смог бы что-нибудь сделать. Теперь же, находясь в Кейптауне, откуда в эти дни почти невозможно с кем-либо связаться, он вряд ли сможет достаточно быстро предпринять действенные меры. Я не пробовал обратиться к премьер-министру? Я объяснил, почему не сделал этого. Он согласился и сказал, что, может быть, министр транспорта Пауль Зауэр в состоянии помочь. Он сейчас как будто находится в Претории. Почему не попробовать? Желаю успеха.
Итак, я снова там, откуда начал. Праздники! Рождество!.. Не будет ли телефонная станция так любезна найти для меня министра Пауля Зауэра? Он должен быть в Претории.
Опять я меряю шагами ограниченное пространство, мысленно в тысячный раз перебираю произошедшее. С мостика уходить нельзя, есть не хочется, даже чай, который мне принесли, не лезет в глотку. Телефон! Телефонисты докладывают, что ни в министерстве, ни дома у министра Зауэра никто не отвечает. Продолжать поиски? Конечно! Сделайте все, только найдите его. Взад-вперед, взад-вперед, голова работает так же интенсивно, как ноги. Зауэр!.. Солнце зашло, зажглись фонари, мне принесли еще чая. Наверно, я не один километр прошел по мостику. Было довольно поздно, когда телефонисты, наконец, разыскали министра Зауэра. Излагаю ему суть дела, он тут же решительно заявляет, что ничем не может помочь, не может санкционировать использование для этой цели гражданского самолета, к тому же свободных машин все равно нет. Почему не попробовать связаться с французской авиакомпанией? Очень возможно, что у них есть Коморская линия, а уж Мадагаскарская-то обязательно есть. Его же ведомство ничем мне помочь не может. Единственная надежда — на французов. Я не пробовал? Нет? Попытайтесь, желаю успеха.
Еще раз сначала. Заказываю номер французского консула в Дурбане — на всякий случай. Телефонная станция докладывает: к сожалению, никто не отвечает. И сейчас уже ничего не сделаешь, поздно. Я в тупике, озадаченный, растерянный; что делать дальше — не знаю.
Совершенно сбитый с толку, я пошел в каюту. Началась первая из многих беспокойных, бессоных ночей. Ворочаясь в постели, я видел целаканта в жаркой и влажной коморской атмосфере и Ханта, воротящего нос от интенсивного благоухания. А вдруг это вовсе и не целакант? То-то я окажусь в дураках со своими звонками министрам... Конечно, Хант достаточно опытен и осторожен, и моя жена не сомневается, что он в состоянии опознать целаканта, но ведь и лучшие знатоки ошибаются!
Полутораметровый целакант. Размеры — важный фактор. Меня, понятно, несколько утешало, что эта рыба такой же длины, как латимерия. Если бы Хант телеграфировал, что пойман пятнадцатисантиметровый целакант, было бы гораздо больше оснований сомневаться, но зато насколько все проще: достаточно, никому ничего не говоря, поместить рыбу в бутылку и отправить по почте, и мне не пришлось бы ломать голову.
...Я вздрогнул и проснулся; мне снился отвратительный запутанный кошмар про целаканта и Коморы, душу сжимал страх, что рыба сгниет, прежде чем я поспею туда. Но это, узы, и не сон, а горькая реальность...
В ту долгую ночь мой измученный, воспаленный мозг лихорадочно перебирал всех, кто бы мог помочь. В конце концов я остановил свой выбор на министре обороны.
Утро 25 декабря 1952 года (первый день рождества). Не будет ли телефонная станция так любезна попытаться найти министра обороны? Снова меряю шагами мостик... Накануне, поздно вечером, жена узнала, что на борту находится французский консул в Кейптауне, и спросила у него домашний телефон его дурбанского коллеги. Подождав, чтобы было не слишком рано, я попросил телефонную станцию связать меня с ним. Он оказался дома, я рассказал ему о случившемся и о своих трудностях, а также о том, что не знаю, как действовать. Он тоже не знал, что делать, однако заверил меня, что окажет любую посильную помощь. Приятно вспомнить, что все французские представители в ЮАС, к которым мы обращались, относились к нашим просьбам с величайшей предупредительностью и не жалели трудов, помогая нам.
Рождество: мир на земле и в человецех благоволение. Что же, может, это и верно, но кой черт дернул целаканта объявиться как раз перед рождеством? Рождество!.. Уж во всяком случае для меня праздника не будет.
Прождав бесконечно долго, я сам позвонил на станцию. Пока — ничего... Семь мучительных, невообразимо долгих часов этого рождественского дня я мерил шагами мостик.
Под вечер телефонная станция сообщила, что местонахождение министра Эрасмуса (министр обороны) установлено: он на своей ферме в Уайт-Ривер. Идеальное убежище! Ближайший телефон — за несколько километров и работает только в служебные часы. Подозреваю, что это говорилось специально для посторонних; трудно поверить, чтобы министр обороны был до такой степени отрезан от внешнего мира. Но ничего не поделаешь.
Я снова очутился на линии старта. В этот момент почтамт сам предложил мне попробовать переговорить с каким-то важным начальником. Спасибо, не свяжете ли вы меня с ним? Я не знал о нем ничего, даже имя мне было незнакомо. В конце концов почтамт сообщил, что никак не может найти того начальника. Похоже, что это безнадежное предприятие: как-никак рождество, и дело идет к вечеру. Я поблагодарил их за беспокойство, телефонист предложил попробовать еще раз на следующее утро, я согласился. Рождество! Сумею ли я когда-либо снова радоваться этому празднику?..
26 декабря 1952 года.
На рассвете я совершил небольшую прогулку по берегу, потом занял свой пост на мостике и связался с почтамтом. Снова ожидание; наконец сообщение, что того начальника так и не удалось разыскать. Почтовый чиновник предложил еще какого-то высокопоставленного деятеля, фамилия которого ничего мне не говорила. Ожидание... неудача... начинай все сначала! Новое предложение: связаться с командующим одного из родов войск. Пожалуйста, соедините! С кем угодно, лишь бы был толк. На этот раз телефонисты быстро добились успеха, и вот уже откуда-то издалека доносится явно недоброжелательный голос сановного собеседника. Я представился и сразу начал рассказывать про ист-лондонского целаканта. Он прервал меня и нетерпеливо спросил, какое отношение имеет какая-то рыба к нему и к вооруженным силам Южной Африки. Я вежливо попросил проявить немного терпения — я объясню какое, но он снова в тех же выражениях прервал меня. Тогда я довольно резко сказал, что если он послушает, вместо того чтобы говорить, то все поймет. Следовало бы записать нашу беседу на ленту для потомства, она порой принимала очень оживленный характер. Я был вынужден спросить его: неужели он думает, что человек моего положения станет в такое время звонить человеку его положения по какому-нибудь легкомысленному поводу? Неужели он не понимает, что я говорю с ним по вопросу государственной важности!
— Что?! — рявкнул он. — Рыба? Государственной важности?
— Да! Рыба! — рявкнул я в ответ, и так решительно, что он опять стал слушать. Посвятив его в суть вопроса, я заговорил о самолете. Он немедленно заявил, что сейчас нет свободных самолетов, которые можно использовать для такого поручения, а если бы и были, все равно это исключено. Я спросил, следует ли его слова считать окончательным официальным ответом на мою просьбу. Он замялся, тогда я напомнил о находящемся в Дурбане гидроплане «Сандерленд» и сказал, что, по моим данным, этот самолет можно быстро подготовить к вылету, нужно только разрешение. Он осведомился, отдаю ли я себе отчет в том, что означает подобный полет на чужую территорию — для организации такого предприятия потребуется не меньше недели.
Я не выдержал:
— Господи, помоги Южной Африке, если на нее внезапно нападет враг!
Вдохновляющий разговор... Так или иначе, выяснилось, что он при всем желании ничего не смог бы сделать; он не преминул подчеркнуть, что тут даже сам главнокомандующий бессилен без распоряжения министра, да и тому, возможно, понадобилось бы согласие Совета министров. Я ответил, что перелет послужил бы отличной тренировкой для молодых летчиков. В ответ из трубки донеслись такие звуки, что я вынужден был с отчаянием признать свое полное, сокрушительное поражение. Напоследок он добавил, что у меня столько же надежд получить самолет для полета на луну. Я слегка ожил, ответил, что попробую, поблагодарил и снова впал в уныние. Мне никогда больше не пришлось встретить этого человека, я даже не знаю его фамилии, надеюсь только, что последующие события рассеяли у него представления обо мне, как о помешанном.
Друзья были очень озабочены нашим удрученным и напряженным состоянием и уговаривали нас хотя бы немного отдохнуть. В этот день три семьи ждали нас по очереди на ленч, чай и обед. Однако, договариваясь об этом, мы условились, что все будет отменено, если — хотя бы в последний момент — того потребует целакант. Мы не решались уходить с корабля на весь день, а потому договорились, что нас отвезут обратно на борт и после ленча, и после чая.
Мы были, вероятно, скучнейшими в мире гостями. Хозяева, наши старые друзья, сумели бы оживить труп, и все-таки чудесный ленч показался мне отвратительным: нам подали рыбу, а у меня перед глазами был целакант... День выдался жаркий, на столе стоял восхитительный освежающий напиток, я же мог думать только о формалине. Мои мысли вращались вокруг Коморов и премьер-министра. Похоже, иного пути просто нет. Уже третий день я топчусь на месте.
Мы вернулись на судно и только ступили на палубу, как помощник судового казначея выскочил из своей каюты и воскликнул чуть ли не с укоризной:
— Слава богу, профессор, что вы вернулись! Нас тут едва с ума не свели — бесконечные звонки! Прошу вас, если будете еще уходить, предупредите, где вас можно найти. Дурбанская радиостанция просила вас возможно скорее им позвонить. Какое-то срочное дело.
После этого он перечислил множество лиц, которые спрашивали нас. Кое-кто из них еще ждал на судне, жена занялась ими, а я пошел к телефону.
Радиостанция передала в Грейамстаун транзитную телеграмму на мое имя, поступившую с Коморов. А так как на радиостанции знали, где я, то оставили копию и были готовы тотчас же прочитать ее мне. Я попросил прочесть.

«Немедленно вылетайте
власти заявляют претензии на целаканта
но готовы предоставить его Вам
если прибудете лично тчк
Выплатил рыбаку вознаграждение чтобы укрепить
нашу позицию тчк
Втиснул пять килограммов формалина
холодильника нет тчк
Экземпляр отличен от Вашего нет переднего
спинного плавника нет рудиментарной
лопасти хвосте но определении не сомневаюсь Хант».

Я перечитал телеграмму. Так, только этого не хватало. А вообще-то ничего удивительного нет. При всех достоинствах моей затеи с листовками у нее были минусы. В частности, такое высокое вознаграждение за рыбу — одну-единственную рыбу! — неизбежно (если ее обнаружат без меня, исключительно благодаря листовке) должно было кое-кого ввести в соблазн. В самом деле, некто, находящийся за тридевять земель, готов платить за этих рыб по 100 фунтов — видимо, они в действительности стоят гораздо больше! Листовка недвусмысленно говорила о том, какое значение я придаю целаканту, и если б французы хоть немного мне верили и допускали, что целакант обитает в их водах, они бы давно что-нибудь предприняли сами, достаточно было кому-нибудь из ученых проявить необходимый интерес.
Уже тот факт, что листовки, взятые Хантом, не были известны коморским властям и эти власти без возражений содействовали их распространению, означал, что на Мадагаскаре листовками не заинтересовались. Иначе французы, конечно, предприняли бы что-нибудь сами: стали бы искать целаканта, назначили бы вознаграждение. И никто бы их не упрекнул. Теперь же, с какой стороны ни посмотри, целакант — мой, он найден благодаря моим догадкам и усилиям; и если только это не случайный экземпляр, подобно ист-лондонскому, значит (как я и подозревал), целакант все время был под самым носом у французов, а они его не замечали. Разумеется, люди особенно ценят то, чего добиваются другие. В глубине моей души наверно с самого начала жило невысказанное опасение: как бы весь этот шум в печати не побудил французские власти конфисковать рыбу. Сгоряча они могут не посчитаться со всеми предшествующими событиями, забудут о годах труда, которые привели к открытию, о листовке, которая помогла напасть на след драгоценной рыбы.
Хант сейчас, конечно, в труднейшем положении. Он не может позволить себе спорить с французами: ведь вся его торговля основана на их доброжелательстве.
Да и власти, о которых говорится в телеграмме, тоже в затруднении. Хочешь не хочешь, а бурная деятельность Ханта и его телеграммы мне должны были заставить их понять, как важен этот вопрос. Сами они не предприняли никаких усилий, так что, согласно этике, рыба должна принадлежать человеку, чьи листовки они не только приняли, но и распространили. Но теперь, когда рыба появилась, им вдруг стало ясно, что она представляет собой нечто совершенно выдающееся, неизмеримо более важное, чем они подозревали. И конечно же они колеблются — разумно ли (что бы ни говорила этика) отдавать ее в руки иностранца. Судя по телеграмме, они готовы идти мне навстречу. Потому ли, что действительно признают за мной известные права? Или потому, что рыба уже в таком состоянии, когда возникают сомнения — удастся ли ее вообще сохранить? И они не хотят брать на себя ответственность за нее, пока не смогут сказать, что их на это вынудило мое отсутствие. Ох, если бы узнать, как все обстоит на самом деле...
Не приеду — никто не упрекнет французские власти за то, что они отобрали рыбу у дилетанта, какие бы претензии он ни предъявлял. Да, так оно и есть, конечно, их останавливает лишь то, что они не знают, как ее сохранить. Где им взять нужное количество формалина?
Казалось, голова может лопнуть от мыслей обо всех этих осложнениях. Во мраке неясности и неопределенности светилась только одна четкая мысль, которая озаряла мое сознание и давала мне энергию: я должен сам туда прибыть, прибыть и лично убедиться, что это действительно целакант и он правильно препарирован.
Вспоминая сейчас те дни, я вижу, что был тогда в состоянии, которое называют «одержимостью».
Будто в забытьи я видел, как французы окружили рыбу и только ждут случая ее схватить, если я не приеду. Словно они знают, что я бьюсь головой о несокрушимую стену рождественской расслабленности и бюрократического безразличия...
Телеграмма так меня шокировала, что я не сразу обратил внимание на слова: «втиснул пять килограммов формалина» (явная опечатка вместо «вспрыснул»). Около пяти литров... Это уже лучше! Но какой концентрации? В тот раз мы условились, что Хант получит бутылку формалина для небольшой рыбы, о которой он говорил. Иначе говоря, что-то около пол-литра. Значит, телеграмму можно истолковать так: пол-литра концентрированного формалина он, согласно полученным указаниям, развел до пяти литров. Но этого не достаточно, далеко не достаточно, чтобы в такую жару надолго сохранить большую рыбу. Если бы он написал «концентрированный формалин», но ведь этого слова нет, и Хант, возможно, не отдает себе отчета в том, насколько это важно.
Так как же обстоит дело? Что если рыба уже разлагается? Правильно вспрыснуть формалин в ткани крупной рыбы — задача не для любителя, к тому же лишенного нужных инструментов, да еще в таком жарком краю. А отсутствие спинного плавника и третьей лопасти хвоста? Может быть, это вовсе не целакант?! Мое сознание отчаянно барахталось в волнах сомнения; правда, тут я вспомнил, что окаменелости позволяют проследить, как маленький «второй» хвост целаканта постепенно становился короче, а в самых последних формах явно исчез вообще. У латимерии он очень короткий. Далее, у двоякодышащих, чей возраст, судя по ископаемым остаткам, почти не уступает возрасту целаканта, первый спинной плавник также со временем исчез. Поэтому возможно, что за последние 70 миллионов лет подобная тенденция привела к появлению современного вида целаканта без второго хвоста и первого спинного плавника. Вполне вероятно! Кроме того, я продолжал цепляться за нашу веру в Ханта и силился себя убедить, что если даже это не целакант, то, почти наверное, что-нибудь не менее интересное. Ну, а если все-таки целакант, значит — отличный от латимерии, у которой первый спинной плавник и второй хвост достаточно ясно выражены. Да... Что же я все-таки увижу?
Издерганный, переутомленный, я готов был считать, что все обратилось против меня. Ничего определенного, ничего ясного... Нет уверенности, что это целакант, что вспрыснуто достаточно формалина, что я поспею вовремя, раньше чем рыба сгниет или ее заберут французы. Одна связная мысль была у меня в голове, и я цеплялся за нее, как утопающий за спасательный круг: «Я должен туда попасть и увидеть все сам».
И наконец, как ни озадачили нас последние осложнения, надо было принимать гостей и газетчиков. Репортеры почуяли мировую сенсацию и слетались со всех сторон, торопясь друг друга обскакать.
Я был на грани отчаяния и начал склоняться к мнению моей жены: да, надо идти к Малану. Последняя телеграмма ускорила решение. Хотя новости были тревожные, зато они оправдывали мое обращение за помощью.
Теперь уже совершенно ясно: дело не только в срочности (пока рыба не сгнила), но и в необходимости моего личного присутствия. Меня утешало соображение, что вряд ли французы пойдут на столь крайний шаг, как конфискация, если не будут совершенно уверены в ценности экземпляра. А вдруг конфискуют? На Коморских островах сейчас нет ни одного ученого, следовательно, нет никакой надежды, что французы сумеют сохранить рыбу для науки. Во всяком случае, надо торопиться, и остается только одна надежда: Малан! «В конце концов все равно придется идти к нему», — сказала жена. Очень похоже, что так и будет, хотя мой ум все еще упорно восставал против такой затеи. Премьер-министр — и рыба; в моем сознании эти два понятия никак не хотели сочетаться... Но... остается только Малан.
Сидя за обеденным столом, я не мог думать ни о чем другом и сказал друзьям, что, видно, иного выхода просто нет. Обстоятельства вынуждают меня биться до конца, пусть даже надежд на успех мало. Но как действовать? Кто-то выразил предположение, что Малан находится сейчас в своей официальной резиденции на южном побережье Натала; это сильно упростило бы задачу, потому что туда можно проехать на автомобиле. Но верно ли это? В Натале — зимняя резиденция, летняя — в Капской провинции. У кого выяснить точно? Я вспомнил про своего старого друга, всеведущего Десмонда Прайера, редактора отдела в «Дейли Ньюс», и попросил телефонистов разыскать его. Чудо из чудес: вскоре я уже с ним говорил. Малан? Точно не могу сказать, но выясню; куда сообщить потом? Хорошо, позвоню через несколько минут. Так он и сделал, причем сообщил, что премьер-министр не в Натале, а где-то в Капской провинции, где именно — неизвестно.
Ну, конечно... У черта на куличках...
Прайер добавил, что мне, может быть, стоит связаться с членом парламента доктором Верноном Ширером, Он сейчас в Дурбане, недалеко от дома Эвансов (где я был в тот же миг), и он не только в курсе дела, но охотно мне поможет, а это очень важно, если я собираюсь обращаться в правительство. Ширер сегодня никуда не уезжает, я могу при желании немедленно с ним переговорить. Я поблагодарил Прайера и рассказал друзьям о нашем разговоре. Фрэнк Эванс сразу загорелся, он был очень хорошего мнения о Ширере. С моего согласия он заказал номер и почти тут же подозвал меня и передал трубку.
Вернон Ширер слушал с большим сочувствием и интересом. Правда, мне еще не верилось, что теперь удастся пробить брешь в завесе безысходности, но, во всяком случае, мы условились, что после обеда я прибуду к нему.

Глава 11

Я должен говорить с ним

Малан, Малан! Неужели все повторится? Тем более, праздник, он не работает, не заседает в своем кабинете, а отдыхает. А поскольку Малану редко приходится отдыхать, можно не сомневаться, что сейчас его ограждают особо прочные стены, оберегающие его личную жизнь. Их и без того нелегко пробить, а тут еще в оправдание моего неслыханного вторжения я не могу даже сказать: «Это целакант» — лишь только: «Я полагаю, что это скорее всего целакант».
После обеда в 20.15 мы с Фрэнком Эвансом вошли в дом Ширера. Член парламента Ширер по профессии зубной врач — одаренный, деятельный и рассудительный человек.
У Ширера сидел Джордж Саймоне, фоторепортер «Дейли Ньюс». Скоро мы уже горячо обсуждали мое дело. Ширер знал суть вопроса, теперь я описал ему свои тщетные попытки добиться самолета. Я подчеркнул, что мне с самого начала не хотелось обращаться к премьер-министру, нарушать его отдых, но теперь иного выхода просто нет. Я почувствовал себя еще отвратительнее, когда услышал, что Ширер тоже считает нежелательным идти к Малану, пока нет полной уверенности, что до конца исчерпаны все другие возможности. И уж во всяком случае пробиться к премьеру будет не просто, ибо в такое время его покой охраняется особенно строго. Лишь самые высокопоставленные члены правительственной партии могут преодолеть эти барьеры; ему же, как члену оппозиции... нда. Пожалуй, стоит еще раз попытаться найти Эрасмуса, министра обороны. С этими словами Ширер подошел к телефону; мы молча ждали за столом.
Ни на минуту не мог я забыть о рыбе на далеких Коморских островах. Время уходит, сколько часов уже потеряно, а я ничуть не подвинулся к цели, если не считать, что теперь совершенно точно знаю: единственная надежда — Малан, все остальные пути никуда не приведут. Я должен говорить с ним.
Увы, попытка, предпринятая Ширером, ничего не дала: почтовая контора сообщила, что ближайший к ферме Эрасмуса аппарат выключен до утра. Ширер заказал разговор на девять утра. Итак, все по-прежнему, начинай сначала... Мы еще раз тщательно взвесили положение. Я больше не сомневался и не колебался, решение было принято: остается только идти к Малану. Один Малан может помочь. Так я и заявил. Поздно искать других путей, я должен говорить с ним. Ширер опять заметил, что это будет сложно и снова пошел к телефону, который стоял в соседней комнате. Мы решили сперва попробовать соединиться с «Гроте Шур», официальной резиденцией премьер-министра в Кейптауне.
Вместе с миссис Ширер мы тихо сидели за столом, внимательно следя за разговором.
— Доктор Вернон Ширер. «Гроте Шур», Кейптаун. Да, премьер-министра, по вопросу государственной важности. Мне нужно переговорить с ним сегодня же. Хорошо, благодарю.
И он вернулся к нам, предоставив почте трудиться, Я сидел как на иголках, хотя и не очень надеялся на успех. Еще бы! Премьер-министр. Гм... Вон, Смэтс: уж он и наукой интересовался, чуть ли не сам ученый, а как отнесся к моей просьбе — пустяшной просьбе, по сравнению с этой. Не только пальцем не пошевельнул, но вообще отказался меня видеть. И вот мне предстоит иметь дело с другим премьером, Маланом. Как он поступит в почти аналогичном деле? Мне стало не по себе при мысли о том, как схожи оба случая. Снова спешка из-за рыбы, но на этот раз я куда больше ставлю на карту и дело куда сложнее. У Смэтса я просил самолет, так сказать, для внутренних дел; от Малана добиваюсь гораздо большего — лететь надо несравненно дальше, да к тому же почти весь перелет будет проходить над чужой территорией. А возможность международных осложнений? Одно это может определить отрицательное решение вопроса.
В случае со Смэтсом я мог рассчитывать на его интерес к науке, тут же — как раз наоборот. Малан очень далек от науки, он известен своей суровостью, о нем говорят как о чрезвычайно религиозном человеке, последовательном кальвинисте. Недовольство и критика оппозиционеров его ничуть не трогает; взвесив вопрос и приняв решение, он действует по своему, а не по чужому усмотрению...
Резкий, нетерпеливый телефонный звонок прервал мои размышления. Ширер быстро пошел к аппарату, последовал долгий разговор, куски которого мы улавливали.
— Да, Вернон Ширер, член парламента... Да-да, сегодня... Благодарю...
Новая неудача: почта сообщила Ширеру, что в «Гроте Шур» премьера нет, он в своем доме в Странде, отдыхает, и дано строгое приказание его не беспокоить. В ответ Ширер подчеркнул, что речь идет о важном и срочном деле. Теперь оставалось только надеяться на лучшее...
Ширер рассказывал нам о Малане, вдруг новый звонок — он стрелой метнулся к телефону.
— Да-да, Ширер. Да, Ширер. Пауза, затем на африкаанс:
— Да, мадам, Вернон Ширер. Добрый вечер, миссис Малан. Доктор Малан здоров? Да, здесь профессор
Смит.
Последовало краткое изложение основных фактов. Мое сердце безумно колотилось. Молчание — он слушает... долго, невыносимо долго, я трясся, как в лихорадке. Снова голос Ширера, несколько глуше прежнего.
— Вы думаете, сейчас нельзя? Опять молчание.
— Хорошо, большое-большое спасибо, я вам чрезвычайно обязан. Спокойной ночи.
Ширер медленно вошел в комнату. Его унылый вид сказал все, у меня сердце оборвалось.
— Я говорил с миссис Малан. Доктор Малан уже лег, и она решительно против того, чтобы его беспокоить. Он очень устал, они беспокоятся за его здоровье. Она ничего не могла сказать наверное, но обещала посмотреть, как он будет себя чувствовать утром. Если это окажется возможно, она передаст ему о моем звонке.
Двадцать два тридцать, 26 декабря 1952 года. Кажется, никогда кривая моей жизни не опускалась так низко. Песчинки времени безвозвратно утекали, судьба повергла меня лицом в прах, выжимая последние капли воодушевления из того, что от меня осталось. Завтра в одиннадцать утра «Даннэттэр Касл» выходит дальше. Что, что я могу сделать? Последняя надежда, казалось, рухнула... Даже если Малан утром узнает о моем деле и заинтересуется им — Странд, это же чертовски далеко, на том конце ЮАС, до Дурбана оттуда почти столько же, сколько от Венеции до Лондона. И ведь рождество, учреждения не работают или почти не работают. Вряд ли вопрос будет улажен до отплытия судна.
Чтобы сохранить хоть какую-то надежду, остается только собрать вещи, покинуть судно и остаться в Дурбане. Ох, уж эти премьер-министры! Конечно, их тоже надо понять, если подумать, каково им приходится. Я в своей области испытываю нечто похожее, но разве это утешение! Я чуть не окаменел от предельного отчаяния. Надо было встать и уходить, а я не мог. Будто парализованный. Вдруг миссис Ширер поднялась и весело произнесла:
— Ну что падать духом! .Никогда не знаешь, что будет завтра. Не уходите, профессор, выпьем сначала чашку чаю.
С этими словами она вышла.
Мне пришлось однажды говорить с одной иностранкой, которую я очень уважал за ум (и только! мы оба уже были семейные люди). Мы обсуждали англичан: ее раздражало, что в трудный момент, когда надо безотлагательно действовать, кто-нибудь непременно скажет: «Так, а сперва давайте выпьем чашечку чаю». И будь любезен, жди, пока они, прежде чем браться за дело, не напьются чаю. Немного погодя миссис Ширер вернулась с полным подносом всевозможных лакомств и поставила передо мной чай и печенье. Я ел и пил, но мне с таким же успехом могли бы подать опилки и болотную жижу.
Кончилось чаепитие, надо было уходить, но я никак не мог заставить себя подняться. Казалось бы, все сделано — нет, сознание не хотело мириться с таким заключением. Я не в силах предпринять что-либо еще, и все-таки — неужели сдаться?.. Я уже оперся руками о стол, напрягся, чтобы встать, но мешкал. Все выжидательно глядели на меня, царила напряженная тишина... Внезапно ее разорвал громкий телефонный звонок, который ударил по нашим нервам, как взрыв. Несколько секунд никто не мог двинуться с места. Потом Ширер и я вскочили, он ринулся к телефону, что-то произнес... тишина... и крик:
— Скорее, профессор, доктор Малан! Доктор Малан хочет с вами говорить!
Мгновение спустя я уже стоял с трубкой в руке. «Сам доктор Малан», — прошептал Ширер. Я прохрипел нечто нечленораздельное и услышал в ответ женский голос, говорящий на африкаанс:
— Это миссис Малан, профессор, доктор хочет говорить с вами.
Щелчок, шорох — и знакомая, неторопливая речь. Он говорил по-английски:
— Добрый вечер, профессор. Мне уже кое-что рассказали о вашем деле, но не могли бы вы изложить его возможно полнее?
Я ответил на африкаанс, попросив извинить, если запнусь на каких-нибудь специальных терминах.
— Так говорите по-английски, — прервал он меня. Нет, я предпочитаю африкаанс. Я перевел дух и начал.
Вкратце изложил историю целакантов, коснулся потрясающего открытия в Ист-Лондоне, гибели мягких тканей, упомянул о долгих поисках, сказал о находке Ханта, жаре, удаленности, моих тревогах и нуждах. Я подчеркнул, что не уверен — целакант ли это, что есть доля риска, так как приходится полагаться только на слова Ханта, но изо всех знакомых мне дилетантов Хант наиболее точно сумел бы опознать целаканта. И я более чем уверен, если мы не выясним этот вопрос, это будет величайшей трагедией для науки.
Дело, безусловно, рискованное, лично я тоже рискую, однако ни на минуту не сомневаюсь в том, что это необходимо, и прошу его помочь мне. Речь идет уже не о моем имени: в свете всего происшедшего я считаю, что на карту поставлен престиж государства. Поскольку этот вопрос приобрел всемирное значение, ЮАС просто обязан спасти рыбу, именно поэтому я обращаюсь к нему за помощью. На всякий случай я принес с собой все телеграммы и теперь медленно прочитал ему последнее сообщение Ханта.
Он внимательно слушал, не прерывая и не переспрашивая, видимо, тщательно взвешивал мои слова. Мне иногда начинало казаться, что нас разъединили, и я спрашивал: «Вы слушаете?» Он всякий раз отвечал: «Да-да, продолжайте». Кончив, я обнаружил, к собственному удивлению, что говорил двадцать минут. Короткая пауза, потом:
— Поздравляю вас, вы отлично владеете африкаанс.
Ценная похвала, а как же целакант? Неужели премьер хочет подсластить мне пилюлю? Я ждал, еле дыша, — может, что-нибудь спросит? Но вопросов не было. Пауза... Наконец он заговорил:
— Эта необычайная история, я понимаю, что речь идет о чрезвычайно важном деле. Сегодня уже поздно что-либо предпринять, но утром я первым делом свяжусь с министром обороны и попрошу его выделить подходящий самолет, который мог бы вас доставить куда надо. Куда можно будет вам позвонить?
Быстро подумав, я ответил, что вообще-то нахожусь на «Даннэттэр Касл», который завтра выходит дальше, но в девять утра приду к доктору Ширеру (я посмотрел на Ширера, он кивнул) и буду ждать новостей. Так подойдет? Да-да. Я сказал спасибо, мы пожелали друг другу спокойной ночи.
Кладя трубку, я чувствовал себя как человек, которому на эшафоте объявили о помиловании. Словно меня исторгли из глубин ада и вознесли в рай... Я очнулся уже в столовой, не в состоянии вымолвить ни слова в ответ на немые вопросы, написанные на всех лицах.
— А здорово вы говорите на африкаанс, — заметил кто-то.
Наконец я пришел в себя и осмыслил произошедшее, можно было отвечать на вопросы о том, что сказал Малан. Мои ответы вызвали у всех огромное облегчение: казалось, это другие люди, даже лица как будто не те.
Условились, что я приду завтра в 8.30. Миссис Ширер обещала приготовить комнату, где я смогу работать, ожидая звонка.
Вместе с Фрэнком вернулись в его дом. Здесь меня ждало взволнованное, вопрошающее лицо жены. Но что-то случилось со мной, я не мог вымолвить ни слова, только кивнул. Фрэнк выручил меня и очень красочно изложил все то, что уже известно читателю.
Господи, благослови чашечку чаю! Она помогла выиграть не одно сражение.

Глава 12

Бросок на «Дакоте»

Мы вернулись из дома Эвансов на корабль. Надо было собраться с мыслями, а для этого сначала усмирить разгулявшееся воображение. То, что мне предстояло, требовало тщательного планирования, нельзя допустить ни малейшего промаха. Добыча Ханта — на чужой неведомой территории, и я могу только гадать, что меня там ожидает. Правда, самолет обещан, но остается еще проблема, как достичь точки, где находится рыба, притом достичь быстро. Возможно, придется плыть морем от ближайшей посадочной площадки. Значит, надо подготовиться, собрать все необходимое; одежду, продукты, деньги, консервирующие средства, лекарства — ничего не забыть! Я дал жене таблетку снотворного, сам же ложиться не стал, было слишком много дел. Всю ночь я напряженно работал, и когда жена на рассвете, проснувшись, сонно взглянула на меня, я, несмотря на усталость, ответил ей улыбкой: планы готовы!
Она быстро встала, много еще надо было сделать и обсудить... Багаж экспедиции насчитывал более семидесяти мест, распределенных повсюду: в каюте, в трюме, в камере хранения, в холодильнике, на верхней палубе рядом с трубой, на судовом складе; все места пронумерованы, содержимое записано в книге. Кое-что, необходимое мне для нового путешествия, предстояло добыть из разных мест. И нужно проинструктировать жену, как распорядиться всем имуществом — до сих пор это отнюдь не простое дело входило в мои обязанности.
В семь утра я послал капитану Смайсу записку, в которой спрашивал, когда будет поднят трап, и сообщал, что сойду на берег здесь, в Дурбане. Несколько минут спустя он уже был в нашей каюте, нетерпеливо ожидая новостей. Я коротко рассказал ему о последних событиях. Он немедленно спросил, чем может помочь. Я попросил до последнего мгновения поддерживать телефонную связь и не убирать трап, а также выделить матроса в помощь моей жене. Она останется в каюте, чтобы ее сразу можно было позвать к телефону. Надо извлечь кое-какие предметы из трюма и камеры хранения — можно это сделать поскорее? Затем я дал ему список нужных мне продуктов: сыр, печенье, инжир, бразильские орехи — столько-то каждого. Он пробежал список глазами и ответил, что я сейчас же получу всё. Смайс, когда волнуется или чем-нибудь занят, делает характерный жест пальцами, символически выражающий скорость, которую он способен развить, если этого требует срочное дело. Все мои просьбы были выполнены молниеносно; сверх того, капитан Смайс заказал для меня специальный завтрак, который был подан в его каюте. Наша каюта больше всего напоминала стол проверки багажа в таможне.
Когда Смайс вышел, мы с женой занялись списком необходимых вещей.
Легкий костюм и нейлоновая рубашка — на мне. Две пары коротких штанов, бритвенный прибор, трусы, полотенце, мыло, портативный примус, маленький алюминиевый чайник, алюминиевая фляга, шесть коробок спичек в водонепроницаемой обертке, фонарик, легкий плащ, сетка для волос — все это было уложено в небольшой непромокаемый чемодан. Далее: фотоаппарат (мой чудесный «Роллейфлекс»), экспонометр, пленки, кофе, сахар, шоколад в плитках, пластмассовые чашки, моя любимая серебряная ложка, два ножа и — хотя я не курил — несколько сот сигарет, без чего я никогда не путешествую в отдаленных уголках. Сигареты — незаменимый ключ к сердцам многих людей. И, наконец, мой верный славный сундучок, мой неизменный спутник в тропических путешествиях по суше, воде и воздуху. Он сделан из тика и разбит на много отделений. Содержимое сундучка определилось в итоге многолетнего отбора — это самые разные вещи, сотни предметов, начиная от комплекта медикаментов, кончая рабочим инструментом, запасными частями для примусов и фонарей и рыболовной снастью. У многих предметов интересная история.
Тюбик резинового клея! Однажды нам из маленького приморского поселения в Северном Мозамбике понадобилось съездить к устью Лурио — около 80 километров в глухом краю, кишащем дикими животными. Лурий-ские львы знамениты, их там невероятное множество. Дорога выложена бревнами и потому вполне проходима даже через болота не только в засушливый сезон; в любое время года там тьма москитов. Если вы застрянете на этой дороге, то ночевка под открытым небом просто опасна для жизни; в лучшем случае вы отделаетесь малярией или еще каким-нибудь изнурительным недугом. Мы ехали на грузовике, который вел местный шофер; он поклялся мне, что у него есть все необходимые инструменты и запасные части. До сих пор не понимаю, как машина смогла вынести все эти рытвины и колдобины; так или иначе, мы добрались до Лурио, где стоял маленький домик, окна которого были затянуты проволочной сеткой. Только мы расположились на отдых, как водитель пришел доложить, что лопнула камера. Я велел ему починить ее. Он замялся. Я резко спросил, в чем дело. Он ответил, что резиновый клей высох. Мы попытались растворить клей бензином, но безуспешно, было чересчур жарко. Тогда водитель попробовал расплавить заплату на огне, из этого тоже ничего не получилось. В конечном счете мы все-таки сумели вернуться по этой ужасной дороге, но с тех пор я всегда вожу с собой резиновый клей и латки.
Запасные прокладки для насосов! Однажды мы пришли на одинокий маяк. Я попросил устроить свет, и работники маяка принесли мне три фонаря. Однако зажечь их не представлялось возможным: поршни не работали, прокладки превратились в лохмотья. Запасные есть? Нет, сеньор, ни одной. Я попросил их поискать получше, а сам внимательно изучил лампы. Тут меня осенило: я вынул поршень из нашего примуса — он пришелся как раз,— зажег фонарь и поставил поршень на место. Вернувшись, смотрители маяка сообщили, что ничего не нашли, а так как было еще не очень темно, то они сперва не заметили, что фонарь горит. Вдруг один из них вытаращил глаза и удивленно показал на фонарь. Остальные были поражены не менее его. Как сеньор ухитрился? «Я надул ее», — сказал я, раздувая щеки. Они еще сильнее вытаращили глаза. Поразительный человек! Может быть, я надую и остальные? Я ответил, что пока достаточно одной, мне некогда. Мы увезли секрет с собой, возможно, потом там про меня рассказывали легенду. С тех пор я считаю, что гораздо проще возить с собой запасные прокладки.
Да-а, мой сундучок... Меня то и дело вызывали к телефону: печать и друзья справлялись, что нового. В восемь утра заехал Ги Дрэммонд Сэттон, отвез меня к Ширерам. И вот уже нас опять приветствуют доктор Вернон Ширер и его милая супруга. Ги Сэттон отправился в банк с чеком на 200 фунтов: я условился, что мне обменяют их на восточноафриканскую валюту; коморских франков в Дурбане не нашлось. Я надеялся, что Хант, который в своих коммерческих операциях пользуется восточноафриканской валютой, поможет мне с дальнейшим обменом.
Мне вручили утреннюю газету. К своему удивлению и неудовольствию я прочитал, что профессор Смит прошедшей ночью обратился за помощью к премьер-министру Малану. Как же так, ведь я настойчиво просил ничего об этом не сообщать, пока у меня нет на то разрешения доктора Малана. Позвал Ширера, показал ему статью. Он кивнул — да, уже прочитал, однако он вовсе не был так озабочен. Я объяснил свою тревогу, сказал, что доктор Малан может быть недоволен. Насколько я понимаю, всякое сообщение на эту тему должно исходить из его канцелярии. Ширер заверил меня, что беспокоиться нечего.
— Его не так-то легко пронять, поверьте мне. К тому же сообщение помечено «Кейптаун», а не «Дурбан». Я ничуть не удивлюсь, если оно передано для печати канцелярией премьер-министра.
Последующие события как будто подтвердили правоту Ширера.
Мне нужен был формалин, но... суббота, 27 декабря 1952 года, — магазины открыты, а заводы не работают. Я нигде не мог найти десять литров формалина, в лучшем случае литр. Силы небесные, что делать?.. Я тщетно ломал себе голову. Позвонила жена и сообщила, что пришел Прайер. Я рассказал ей о моей проблеме; после краткого совещания мы решили обратиться к доктору Джорджу Кемпбеллу. Нам удалось его разыскать, и он обещал, что попросит своего друга взять у себя на заводе нужное количество и в тот же день доставить на дом Кемпбеллу. Оттуда формалин будет переслан мне.
Сколько времени понадобится, чтобы уладить все с самолетом? После я узнал, что сложнейшая организация нашего полета — разработка маршрута, разрешения затронутых государств, иммиграционные и таможенные барьеры — потребовала менее десяти часов.
Моя тревога росла. Когда же я получу подтверждение? Позвонил бригадиру Дэниэлу, но он слышал лишь, что рейс состоится, больше ничего. «Сандерленд» готов к вылету, экипаж тоже; как только он что-нибудь узнает, тотчас мне сообщит. Позвонила жена: есть новости? Выход судна перенесли на 11.30, дальше откладывать нельзя. Смайс советует мне быть на борту не позже 11.15. Значит, надо немедленно возвращаться. Ги Сэттон и я поехали в порт. «Даннэттэр» уже готовился отчаливать. Я взбежал по трапу, быстро проверил вещи; затем моя жена, Сэттон и я сошли на берег. Короткое прощание на пристани, и жена вернулась на корабль, причем офицеру у трапа пришлось ее ловить, так как борт «Даннэттэра» успел оторваться от стенки. Телефонный провод до последней секунды свисал с палубы. Память отчетливо запечатлела маленькую фигурку, машущую рукой: все время, пока «Даннэттэр» продвигался к выходу из гавани, жена стояла на капитанском мостике.
Доктор Джордж Кемпбелл пригласил меня к себе, чтобы я мог немного отдохнуть без помех. Я умолял Ги не выдавать моего убежища, но уже через десять минут меня выследили репортеры. Нет, ничего нового. Я беспокоился за формалин; он скоро прибыл. Кемпбеллы любезно оставили меня одного, но я не мог отдыхать, не говоря уже о том, чтобы заснуть. Почему до сих пор ничего не сообщают? Меня трясло, как в лихорадке. Неужели что-нибудь не ладится? Так оно и было, хотя не то, чего я опасался. Позже мы узнали: когда доктор Малан стал связываться с министром обороны, оказалось, что буря во многих местах порвала телефонные провода. В конце концов пришлось посылать специального курьера. Типично для всей этой истории — препятствия на каждом шагу...
В 15.30 позвонил бригадир Дэниэл и сказал, что решено использовать не «Сандерленд», а «Дакоту», которая сейчас стоит на аэродроме Сварткопс в Претории. Самолет выйдет оттуда около пяти часов, и мы сможем вылететь рано утром. Затем бригадир Мелвилл подтвердил из Претории, что выбор окончательно пал на «Дакоту». Он рассказал мне, какой маршрут выбран, и посвятил в прочие детали. Правда, еще неизвестно, удастся ли отправить самолет до вечера, но так или иначе утром следующего дня мы вылетим из Дурбана. Несколько позже мне передали, что «Дакота» вылетит из Претории ночью, перед самым рассветом, в Дурбан на аэродром
Стемфорд Хилл, прибудет в шесть утра и продолжит рейс, как только мы погрузимся.
У меня словно гора с плеч свалилась. Наконец-то! Условились, что в пять утра меня заберет армейская автомашина. Я поделился новостью с друзьями и послал жене на корабль телеграмму:

«Вероятно вылечу утром».

Лишь после этого я телеграфировал Ханту:

«Держитесь тчк Правительство высылает самолет».

Телефон непрерывно звонил. Могу ли я подтвердить, что премьер-министр предоставил военный самолет? Когда намечается вылет? И так далее, и тому подобное... Затем началась новая фаза. Могу ли я взять с собой представителя печати? Я ответил, что это надо выяснить. После этого посыпался град аналогичных запросов из киностудий, радио, телевидения и других учреждений; я уже начал сомневаться, останется ли в самолете место мне. Это зависит не от меня, отвечал я. Могу ли я передать просьбу дальше? В конце концов я попросил военные власти связаться с соответствующим лицом или департаментом, чтобы внести ясность. Я полагал, что решение будет исходить от секретаря премьер-министра; так или иначе, ответ был получен: «Полетит один профессор Смит».
После такой экспедиции, какую мы только завершили, нередко возникают денежные затруднения, и поскольку мне нужно было располагать какими-то средствами, я послал СНИПИ в Преторию следующую телеграмму:

«Вылетаю самолетом предоставленным
премьер-министром Коморы за целакантом
прошу Совет любезно предоставить
пятьсот фунтов покрытие расходов».

Уже около полуночи я лег. Мне удалось несколько часов поспать. Несмотря на предельную усталость, будильник не понадобился; впрочем, я всегда обхожусь без него, так как могу проснуться в любое назначенное время. На сей раз я проснулся даже раньше, чем нужно, — в три часа; в пять я сидел в автомашине. Миссис Кемпбелл встала в четыре, мы выпили кофе; Джордж уже ушел. Зная мое пристрастие к фруктам, Кемпбеллы поставили в мою комнату несколько ваз с фруктами. То, чего я не одолел за завтраком, миссис Кемпбелл уложила мне с собой.
Над аэродромом был легкий туман, мы услышали гул моторов задолго до того, как различили очертания самолета. Но вот он сел, открылась дверца, и вышли три плечистых офицера ВВС. Начальник аэродрома обратился к одному из них:
— Командир Блов, разрешите познакомить вас с профессором Смитом.
Ко мне подошел крепко сложенный человек лет тридцати, с энергичным лицом и пронизывающим взглядом. Последовало обычное приветствие; я сказал:
— Держу пари, когда вы пришли в военно-воздушные силы Южной Африки, вы не подозревали, что вам придется когда-нибудь вести самолет за дохлой рыбой.
Лицо Блова отразило некоторое замешательство; краткий ответ подтвердил, что я угадал его мысли. Блов произвел на меня впечатление человека, который будет бороться до конца, — превосходный союзник и опаснейший враг. Впоследствии я узнал, что это один из наших лучших военных летчиков.
Все трое украдкой изучали меня: как этот щуплый человечек сумел убедить премьер-министра отправить специальный самолет за какой-то рыбой?
Летчики спросили, готов ли я. Да, а они? Мой вопрос их озадачил, но затем они ответили, что готовы. Какими продуктами они запаслись? Обычными рационами, существует стандарт, и им больше ничего не нужно. Я спросил, откуда такая уверенность, но они настаивали, что этого достаточно. Я улыбнулся про себя. Впрочем, учитывая мои собственные припасы, мы действительно могли быть спокойны на случай непредвиденной задержки, поэтому я не стал спорить. Далее я справился, сколько воды на борту. Литров пятнадцать, в умывальнике, а что? Я спросил, знают ли они Восточную Африку, и продолжал, не дожидаясь ответа, что если все будет хорошо, то этого достаточно, но если произойдет авария, мне вовсе не улыбается драться из-за воды с шестью такими богатырями. Нужно запасти побольше. Найдется ли на аэродроме подходящий сосуд? Какого объема? Минимум двадцать пять литров. Такого нет, но можно доставить с базы «Сандерлендов». Я спросил, нельзя ли взять оттуда две канистры и сколько времени потребуется на доставку. Сорок минут! Я стоял на своем, и так как самолетом распоряжался сейчас я, они уступили. Немедленно была послана машина. Запас воды нам не пригодился, но никто из экипажа меня не упрекнул. Тем более, что сорок минут ожидания не были потеряны даром: все равно аэродромный заправщик работал с перебоями.

Маршрут «Дакоты»

Мы вылетели в 7.10. Я впервые летел на военном самолете. Корпус изнутри не обит, никаких удобств, и довольно шумно; для вентиляции служили небольшие отверстия в корпусе.
Как только мы легли на курс, я прошел вперед и записал фамилии, звания и должности членов экипажа. Познакомьтесь:

Командир Ю. П. Д. Блов
Капитан П. Летли
Лейтенант В. Ю. Берг
Лейтенант Д. М. Рэлстон
Капрал Ю. В. Ю. ван Некерк
Капрал Ф. Бринк.

Я справился о маршруте и узнал, что мы будем ночевать в Лумбо, а завтра утром пораньше вылетим в Диего-Суарес на севере Мадагаскара. Потом? Им не удалось выяснить, есть ли посадочная площадка на Коморских островах. В годы войны южноафриканцы расчистили взлетную дорожку на Паманзи, однако никто не знает, сохранили ли ее французы и рассчитана ли она вообще на самолет такого типа.
Выходит, даже ближайшее будущее окутано мраком неопределенности... Как будто мне мало гложущего меня сомнения: может быть, это вовсе и не целакант? После всех тревог и шумихи, после того, как из меня всю душу вымотали, — и вдруг это какая-нибудь обычная рыба? То-то будет смеху; и Малану достанется, оппозиция не упустит случая его уколоть. Да-а, облегчения пока не предвидится... А впрочем, мы уже летим, значит, что-то по крайней мере делается.
Приготовиться: сейчас будет Лоренсу-Маркиш. Летли указал мне на предохранительный пояс. Я вернулся на свое место.
Как только открылась дверь, я выскочил наружу. Жара! А что делается на Коморах... Какой-то чиновник подбежал и взволнованно обнял меня. Боюсь, что я ответил не особенно сердечно.
Я издали приметил южноафриканского вице-консула Филиппа. Он прибыл встретить меня. Самого консула внезапно вызвали в ЮАС; он очень сожалел и просил передать мне наилучшие пожелания. Его заместитель обязался помочь во всем, что окажется в его компетенции.
По пути из Дурбана я написал по-португальски краткий отчет о произошедшем и теперь послал его в редакцию местной газеты «Нотисиас», где у меня было много друзей. Я предусмотрительно запасся в Дурбане мозамбикской валютой.
При всем нашем нетерпении мы не могли пожаловаться: заправка баков и исполнение формальностей были закончены в рекордный срок.
Снова мы в воздухе, летим на север над сушей, прямо на Базаруто; Иньямбане остался далеко справа. Когда мы поравнялись с Бейрой, я полез в свой багаж и вручил каждому члену экипажа по небольшому пайку: печенье, инжир и сыр. За общей трапезой сдержанность быстро исчезает. Летчики как будто оттаяли, они нет-нет да улыбались мне. Я спросил Блова, можно ли разжечь примус, чтобы приготовить для всех кофе, но моя просьба его потрясла — это противоречило всем правилам. Я объяснил ему, что много раз без каких-либо последствий разжигал этот самый примус в трюме, полном тола, и гарантирую полную безопасность. Не забывайте, настаивал я, что после всего пережитого я твердо намерен добраться до этого целаканта. Но он решительно возражал, сколько я ни ссылался на то, что они сами курят вовсю.
Я невольно улыбнулся, вспоминая, как сидел в кренящейся лодке, среди канистр с керосином и ящиков со взрывчаткой, держа на коленях горящий примус, на котором стоял полный кофейник. Изо всех современных изобретений я чуть ли не выше всего ценю примус: без него мы вряд ли смогли бы так успешно работать в тропиках. Его ценность определяется уже тем, что кипящая вода убивает бактерии и микробы. Вы когда-нибудь задумывались над тем, чем была бы наша жизнь в противном случае?
Но в этот раз мы остались без кофе.
Я сидел на своем месте, мрачный, погруженный в размышления. Вдруг подошел Блов и заговорил усмехаясь.
— Это путешествие сделает вас богатым. Только что по радио сообщили, что Совет научных исследований ассигнует вам пятьсот фунтов.
Я поневоле улыбнулся его простодушию и крикнул в ответ:
— Нет, дружище, эти деньги не мои. Я просил у них ассигнования на покрытие расходов, рассчитаться за целаканта и все такое прочее.
Молодец старина П. Ж. дю Туа, быстро исполнил мою просьбу! Вот еще лакомый кусочек для газет...
Я сказал Блову и Летли, что рыба еще может оказаться не целакантом, ведь мы полагаемся только на скупое сообщение Ханта. Они свистнули от удивления, мои слова их явно озадачили. Объяснить им все было бы слишком сложно. В свою очередь они рассказали, что стоимость рейса около 40 фунтов в час. Получалось, что целакант — если это он! — обойдется фунтов в пятьдесят за килограмм. Драгоценная рыба, что ни говори! На таком промысле не разбогатеешь...
Летчики спросили, знает ли о моих сомнениях премьер-министр. Конечно, я сам ему сказал, что готов рисковать своим именем и репутацией, лишь бы удостовериться, что мы не упустили целаканта. Пораженные моим ответом, они не стали больше обсуждать этот вопрос. Возможно потому, что затруднялись подобрать достаточно дипломатичные слова для выражения своих мыслей... Во всяком случае, теперь они еще лучше знали, какая ответственность меня обременяет.
Экипаж был настолько квалифицированным, что мне не хотелось вмешиваться в его планы. И однако же это было, неизбежно. Мало кто знает тропическое приморье Восточной Африки так хорошо, как я. А кроме того, мне совсем не улыбалось лететь на Мадагаскар, не попытавшись сначала приземлиться поближе к цели. При всем желании я не мог отделаться от мысли, что появление южноафриканского военного самолета в Диего-Суаресе способно растревожить незажившую рану, причиненную в годы войны оккупацией острова, в которой ЮАС сыграла не последнюю роль. Среди чиновников — и не только среди них — найдутся люди, помнящие эти события, и никакие ссылки на военную необходимость мне не помогут.
Я не сказал летчикам об этом прямо, но подчеркнул, что нам следует обернуться возможно скорее, а начальство на аэродромах иногда склонно слишком скрупулезно копаться в формальностях. Довольно быстро я почувствовал, что тут мы с Бловом сходимся: видимо, он не хуже меня понимал, как могут повлиять на наши дела воспоминания о событиях военных лет. И я добавил, что стоит рискнуть: вдруг удастся избежать заминки, которая неизбежна, если я буду добираться морем от Мадагаскара до Коморских островов и обратно. Даже если все-таки придется лететь на Мадагаскар, то лучше пройти над Коморскими островами, посмотреть сверху Майотту и самим проверить, в каком состоянии взлетная дорожка. Просто спуститься пониже и взглянуть.
Когда показался остров Мозамбик, экипаж уже решительно склонялся к тому, чтобы идти на северо-восток — посмотрите на карту, и вы поймете почему.
Лично я не видел ничего дурного в своем намерении забрать рыбу, скорее наоборот, ибо, хотя целаканта нашли во французских водах, он по праву принадлежал мне. Я надеялся, что легко смогу убедить в этом любого, и все же появление семерых южноафриканцев в Диего-Суаресе могло возбудить чувства, которых нам нечего было опасаться в Дзаудзи. Стоит ли напоминать французам, что рыба все время была у них под носом, а они об этом не знали? Мои листовки, несколько пачек, пролежали у них много лет, и не похоже, чтобы они дали им надлежащий ход. После я узнал, что на Мадагаскаре, как и в других местах, мою идею приняли весьма критически. Уж этот сумасшедший южноафриканец! Целакант у нас — нелепость!
И посмеялся бы над ними старина целакант, если бы умел...
Я прошел на свое место, чтобы отдохнуть — неизвестно еще, что ждет меня завтра. Если раньше время бежало, то теперь оно ползло медленно-медленно. Я выглянул. Остров Мофамед, поблизости от Пебане. Да-а, здорово нам тогда досталось... И снова мысли унесли меня в прошлое.
Однажды, работая в Пебане, мы на дряхлом буксире отправились за несколько километров на Мофамед, крохотный островок, огражденный могучим рифом. На отмелях в отлив мы собрали немало ценных экземпляров... Потом, плывя среди коралловых утесов восточнее островка, глушили рыбу взрывчаткой. С моря дул сильный ветер, на острые зубцы рифов обрушивался мощный прибой. Из толщи воды на поверхность всплывали самые разнообразные рыбы. Матросы многих видели впервые и пришли в восторг, потому что в Пебане рыбы мало, а тут то и дело попадались здоровенные экземпляры. Ветер и волны относили нашу добычу, вынуждая нас подходить совсем близко к рифам. Рулевой засмотрелся на то, как вылавливают рыбу; я стоял на корме, отдавая команды. Внезапно что-то заставило меня взглянуть вперед: мы шли прямо на риф. Ужасный миг! Я рванулся к штурвалу, оттолкнул рулевого и заорал: «А ре!» («Назад!») Какие-нибудь сантиметры отделяли нас от подводных утесов, теперь все зависело от того, как сработает не очень-то надежный реверс. Редко мне приходилось бывать так близко к гибели... Яростный прибой, зазубренные кораллы, а до берега — километра полтора. Остались бы от нас одни клочья.
Впереди выглянула голова Рэлстона: «Мозамбик!» Я вскочил. Вот он, обетованный остров, на котором столько людей сложили свои головы. Крылья самолета едва не задели пальмы; мы приземлились. 15.30 — аэропорт Лумбо.
Я вышел. Уф-ф-ф! Меня словно обдало жаром из печи. А что делается на Коморах... Пылкие приветствия начальника аэропорта, других чиновников, директора отеля. Я сразу озадачил их вопросом: знают ли они какую-нибудь посадочную площадку на Коморах? Нет... Позвонил начальнику радиостанции Лумбо, но и он ничего не знал, Я попросил его попробовать связаться с Коморскими островами; он напомнил, что сегодня воскресенье, связаться невозможно. Я ответил, что в принципе нет ничего невозможного, нельзя ли попытаться? Хорошо... Вскоре он сообщил, что ничего не вышло, до завтрашнего дня связи не будет. А чуть погодя послышался гул моторов: приземлился самолет Восточноафриканской линии из Найроби. Мы набросились на летчиков: что они знают о возможностях посадки на Коморских островах? Ничего... Наверное, мы производили довольно странное впечатление, но вновь прибывшие сильно устали, и не обратили внимания на несоблюдение этикета.
Я выяснил, что из нашего экипажа еще никто не бывал на острове Мозамбик. Связавшись по радиотелефону с комендантом порта на острове, я попросил выслать катер. Мы перекусили в отеле, потом спустились на пристань. Катер уже ждал. Некоторые его матросы участвовали в наших экспедициях; они сердечно меня приветствовали, поделились своими новостями. Летчики пошли смотреть остров, я же навестил коменданта порта и его супругу, чтобы рассказать им о своих делах. Детей коменданта больше всего обрадовали шоколадки, которые я извлек из кармана. Затем мы вернулись на материк — приятная восьмикилометровая прогулка через залив; дул свежий северный бриз, сверкали звезды.
Обед, как всегда здесь, был великолепный. Холодное пиво утолило жажду экипажа. Блов внимательно следил, чтобы каждый выпил не больше одной бутылки. Директор отеля шепнул мне на ухо: «Профессор, для вас приготовлена самая прохладная комната». Я предложил Блову вылететь в четыре утра. Дружный стон. После короткой дискуссии мы условились на 4.30. Кофе — в 3.30, машины забирают нас в 3.45.
Если мой номер был самым прохладным, представляю себе, что перенесли мои спутники... Жарища! А на Коморах? Я метался в постели, обливаясь потом, и никак не мог уснуть. У меня было с собой снотворное, но я избегал его принимать, тем более когда необходима полная ясность мысли.
В час ночи я встал и, с улыбкой вспоминая Блова, разжег примус. Когда кофе поспел, меня так и подмывало отнести ему чашечку. Снова попытался уснуть, но мозг был слишком возбужден. В 2.30 я опять встал, захватил фонарик и пошел прогуляться. Позавидовал служащим отеля: они спали как убитые.
Накануне я приметил на кухне несколько ананасов и теперь отправился обследовать кладовку. Там были чудесные ананасы, бананы и папайя. Я нашел коробку и наполнил ее фруктами, потом достал свою визитную карточку и положил на метелку одного из оставленных ананасов, представляя себе улыбку директора, моего старого друга, когда он ее найдет.
В 3.15 я на всякий случай обошел комнаты летчиков. Все встали, все пили кофе, и все чувствовали себя очень вяло.
Возле Лумбо львы не редкость, по ночам они частенько бродят вокруг аэропорта. Я надеялся, что мы увидим хоть одного, но в это утро они не показались.
Несмотря на ранний час, было жарко. Ффу! А на Коморах?..
Мы взлетели ровно в 4.30.

Глава 13

Драма в Дзаудзи

Красота утра захватывала дух, но и подчеркивала угрозу, таившуюся в громаде пламенеющих облаков. В это время года циклоны здесь особенно свирепы. Если циклон захватит нас над морем, нам будет не до целаканта, не до чего-либо еще...
Взлетев, мы пошли прямо к могучим колоннам кучевых облаков, которые громоздились ярус за ярусом, теряясь в мглистом поднебесье. Казалось, впереди огромный, причудливо окрашенный мраморный храм, непрестанно меняющий свои очертания. Облака выглядели настолько плотными, что всякий раз, когда мы врезались в бугристую стену, я невольно напрягался.
Самолет быстро набирал высоту, и мне закладывало уши, но я не мог оторваться от великолепного зрелища. Никогда я еще не видел такой эффектной картины; ее величие и размах просто не поддаются описанию. Легкое прикосновение к моему плечу заставило меня подскочить; рядом стоял Рэлстон, держа большой серый комбинезон.
— Здесь очень холодно, сэр, наденьте-ка лучше спасательный костюм.
Я недоверчиво разглядывал незнакомое одеяние, очень толстое, стеганое...
— В таком не утонешь, — добавил он, улыбаясь.
Я подумал о тигровых акулах. Не утонешь!.. Двадцати минут в обществе этих хищниц более чем достаточно. Правда, Рэлстон об этом не знал; я надеялся, что ему и не придется узнать, тем более за компанию со мной... Он помог мне одеться, и весьма кстати: мы поднялись довольно высоко и стало адски холодно. Яркие солнечные лучи, которые прорывались в «окна», ничуть не грели.
Очнувшись от размышлений, я прошел в кабину к Блову и Летли. Мы шли курсом на Майотту. Было условлено продолжать попытки связаться с Дзаудзи, чтобы выяснить, можно ли там сесть. Пока связи не было, но Берг и ван Некерк продолжали вызывать. Я видел, как ритмично покачивается, работая на ключе, правая рука ван Некерка.
Вернувшись из кабины, я вспомнил о своих запасах. Сначала я приготовил каждому фруктовый салат из добытых в Лумбо ананасов, папайи и бананов, с сахаром и сухим молоком. Летчики глядели на меня удивленно, Блов даже с некоторым замешательством, однако ничего не сказали. Затем они получили печенье и сыр, после чего я громко, чтобы слышали все (и в первую очередь Блов), заметил, как бы хорошо теперь выпить кофейку. Блов сидел с каменным лицом, но Летли отозвался лукавой усмешкой.
Все это время мои мысли неизменно вращались вокруг самого главного: сумеем ли мы сесть? И целакант ли это? Чем ближе решающий миг, тем сильнее меня терзали страхи и сомнения. Ну, не дурак ли я — положился на суждение неспециалиста. Конечно, у Ханта есть фотографии, мы снабдили его всевозможной информацией, но ведь мы сотни раз убеждались, что дилетант легко может ошибиться. Снова ситуация, типичная для всей моей жизни: либо рай, либо ад, среднего не дано. Делая предложение своей будущей жене, я сказал, что счастья не гарантирую, но обещаю — скучать ей не придется. В трудную минуту она не раз вносила разрядку, с улыбкой (иногда довольно ехидной) напоминая мне мои слова.
Вот и сейчас... Что может быть нелепее? Зрелый муж, я делаю решающую ставку на карту, которой даже не видел! Я старался прогнать сомнения... Теперь уже ничего не поделаешь; сейчас одна задача — добраться до рыбы. Можно ли сесть в Паманзи? Вопрос: есть ли связь? — не сходил с моего лица, и Берг, наверно, устал отрицательно качать головой.
А тут еще этот циклон... Я спросил Блова, на что мы можем рассчитывать, если попадем в циклон. Он ответил, что в воздухе можно маневрировать, сколько хватит горючего, стараясь уйти в сторону и найти место для посадки. Гораздо хуже — быть застигнутым на земле. Но ведь можно укрепить самолет? Нет, это средство испробовано. Ветер всегда берет верх. Он отрывает закрепленные машины от земли, потом швыряет их оземь и разбивает вдребезги.
Одним словом — куда ни кинь, всюду клин. По сравнению с положением, в котором я очутился сейчас, путешествие в дебрях среди хищников казалось пустяком;
во всяком случае, то я уже испытал и знал. Но назад пути нет...
Мы говорили мало, нервы были предельно напряжены, момент был для всех критический. Мои глаза переходили с нагромождений облаков на локоть радиста, повторяющий движения руки на ключе. Вызов за вызовом — надежда росла, потом, сменяясь разочарованием, спадала, наподобие волн далеко внизу. Вдруг Летли указал на что-то, показавшееся мне еще одним облаком (мое зрение уже не то, что в молодости).
— Майотта, — сказал он.
Сердце екнуло. Здесь, где-то здесь лежит рыба, от которой столько зависит в моей жизни! Расплывчатая масса превратилась в остров. Мы уже близко — теперь-то должен последовать ответ на наши вызовы. Ничего...
Мы круто пошли вниз, вдруг тучи разорвались и уплыли в сторону, открылись обширные, поросшие деревьями склоны гор, которые круто вздымались прямо из моря. Разве здесь найдешь хотя маленький клочок ровной земли... Где же тут сядешь? Мы прошли на высоте около 1 000 метров над Большим Барьерным рифом западнее Майотты. Великолепное зрелище: симфония голубых и зеленых оттенков. Я даже отвлекся от мрачных размышлений. Подлинный рай для рыб — лабиринт проливов и заводей самой различной глубины, обилие кораллов. Даже с такой высоты я различал косяки рыб всевозможных размеров. Независимо от того, обитает здесь целакант или нет, это место заслуживает изучения. Если до сих пор оставались неизвестными столь крупные особи, то какие еще сокровища таятся в здешних водах? Надо, непременно надо сюда приехать. Я уже строил планы, вдруг мои размышления прервал возглас Берга. «О’кей!» — воскликнул он, оттопырил большой палец одной руки и сделал жест вниз. У меня закружилась голова. Идем на посадку!
Снижаясь, самолет кружил над островом, и нам открылась полная панорама. Несмотря на мглу, я сделал в вентиляционные окошки несколько снимков. Вот Паманзи, дома Дзаудзи, небольшое озерцо и крохотное суденышко возле пристани. Что-то подсказало мне, что это судно Ханта... Сердце отчаянно колотилось, меня чуть не силой заставили сесть и пристегнуть пояс. Напоследок я успел заметить посадочную площадку. Маленькая, неровная — просто чуть возвышающийся над морем круглый мысок, который еще недавно был коралловым рифом. Судя по волнам, дул норд-ост силой около двух баллов. Нам предстояло садиться со стороны моря, а в конце площадки возвышался пригорок.
Прыг-прыг-прыг! Отличная посадка на такой дорожке... Но едва самолет остановился, как разверзлись хляби небесные. Все заслонила стена ливня, видимость ограничивалась несколькими метрами. Фюзеляж напоминал сито, и я заметался по самолету, перенося спальный мешок и бумаги на сухое место. Забавно вспомнить, но я негодовал: уж очень не люблю дырявые потолки. В то же время я вдруг ощутил прилив бодрости. Ливень казался мне последней попыткой судьбы воздвигнуть преграду на моем пути, и я уже верил в победу.
Дождь прекратился внезапно, будто завернули кран. Туман рассеялся, на плоском коралловом мыске показались бегущие фигуры. Открылась дверь, меня обдало жарким воздухом, я увидел лицо Ханта. На мгновение я онемел, затем в каком-то исступлении воскликнул:
— Где рыба? Хант, словно прочитав мои мысли, ответил:
— Не волнуйтесь, это самый настоящий целакант, совершенно точно.
Мне сразу стало легче, однако волнение не проходило. В следующий миг к стоял на земле, мне представляли различных французских чиновников, но я ничего не видел, думал только о рыбе.
— Она на моем судне, — сказал Хант.
Какое счастье! Пусть это во французских водах, но судно Ханта юридически не является французской территорией, значит, формально нас никто не обвинит в том, что мы забрали рыбу французов. И вообще, целакант (если только это он) по праву мой! В моем состоянии одержимости я чувствовал, знал, что шестеро южноафриканцев, прилетевших со мной, в случае необходимости помогут мне отстоять мои права.
Я проверил, со мной ли фотоаппарат и другие необходимые предметы, и мы пошли к маленькому домику на краю площадки, где ждало несколько автомашин.
— Где ваше судно? — спросил я Ханта.
—У пристани, — ответил он. — Но мы сперва должны поехать к губернатору, он вас ждет. Это необходимо, — быстро добавил он, видя мою реакцию. — Прошу вас, хотя бы ради меня. Мы будем там недолго.

Острова Майотта и Паманзи в Коморском архипелаге. Стрелка
показывает, где сел самолет

Я часто страдал от этой необходимости соблюдать этикет, но на сей раз мои мучения превзошли все, что когда-либо было ранее. Пытка, агония... Я кипел, в душе бушевало пламя. К черту все формальности! Не для того я все перенес и совершил столь далекое путешествие, чтобы в критический момент обмениваться любезностями с губернатором. Мне нужно лишь одно: увидеть рыбу, убедиться — дурак я или пророк. Но благоразумие победило, пламя в душе угасло, я снова стал homo sapiens. Мы проехали по извилистой дорожке между домами и деревьями, остановились возле двухэтажного деревянного здания губернаторской резиденции, поднялись по залитым солнцем ступенькам крыльца, прошли веранду и очутились в большом (и темном после яркого света на улице) помещении, где стояли какие-то расплывчатые фигуры. Меня по всем правилам представили губернатору и его супруге. С помощью переводчика я познакомил губернатора с экипажем самолета. Моих знаний французского языка достаточно для научной работы, но разговаривать на нем мне приходилось мало. Большинство португальцев знают французский, и я подумал, что губернатор, может быть, говорит по-португальски. Не очень-то логичное заключение; во всяком случае, когда я обратился к нему на этом языке, он ничего не понял. Я решил, что аналогичный эксперимент с немецким языком будет неуместен; мы продолжали объясняться с помощью Ханта и переводчика.
У стены стоял длинный стол, загроможденный бутылками и всевозможными деликатесами. Нас подвели к столу, но больше я не мог терпеть. Вежливо, но решительно я сказал, что мы чрезвычайно благодарны его превосходительству за любезность и гостеприимство, однако я проделал долгое и утомительное путешествие и хотел бы первым делом посмотреть рыбу. Не разрешит ли он нам вернуться сюда немного позже, когда мы будем в состоянии лучше оценить его исключительное радушие? Мы обернемся мигом. Последовало некоторое замешательство, но мое лицо выражало непреклонную решимость, и все мы, в том числе губернатор, двинулись дальше. На машине мгновенно добрались до бетонной пристани, у которой стояла шхуна Ханта. С трудом нам удалось пробиться сквозь толпу праздных островитян. Хант указал на длинный ящик на палубе возле мачты. Вот ящик вынесли на крышку люка и поставили у моих ног, на высоте сантиметров тридцати над палубой. Хант снял крышку, я увидел слой ваты. Неодолимый страх сковал мои члены, я не мог ни говорить, ни двигаться. Все смотрели на меня, а у меня рука не поднималась поднять вату. Наконец я сделал знак, чтобы рыбу открыли. Хант и один из матросов подскочили, словно пронзенные током, и убрали белую пелену.
Силы небесные! Он, точно! Характерные бугорки на крупной чешуе, костистая голова, плавники с шипами. Это он! Малан не будет жалеть, что помог мне. Слава богу! Самый настоящий целакант. Я опустился на колени, чтобы лучше видеть, и, гладя рыбу, вдруг ощутил, как на мою руку падают слезы. Я плакал и ничуть этого не стыдился. Четырнадцать лучших лет моей жизни были отданы поискам — и не зря, не зря! Вот он, целакант, нашелся наконец!
Вдруг я протрезвел. Время идет! Блов предупредил, что надо скорее вылетать обратно, иначе погода может вообще нас не выпустить. Он был прав, я знал это, знал, что надо действовать быстро и четко. Я попросил извлечь рыбу из ящика, расставил главных действующих лиц и сделал несколько снимков. Затем пять минут посвятил осмотру рыбы. Мне было не так-то легко сосредоточиться. Я очень волновался, к тому же сказывалась реакция после всех тревог и переживаний. Понятно, меня озадачивало отсутствие присущего целакантам первого спинного плавника и «второго» хвоста. Но это был настоящий целакант, пусть даже отличный от ист-лондонского, вероятно, представитель другого рода и вида.
Я попросил уложить рыбу на место. Хант оживленно беседовал с летчиками, теперь он зазвал меня и Блова в свою каюту и извлек откуда-то бутылку виски — отметить событие. Блов, вероятно, не отказался бы от доброго глотка, но должен был довольствоваться минимальной дозой. Я развел каплю виски в стакане воды, чтобы составить им компанию.
Я жаждал получить сведения и обрушил на Ханта стремительный град вопросов, требуя мгновенного ответа. Хант человек сообразительный, и вскоре я знал все, что меня интересовало. Губернатор несколько раз заглядывал в каюту, но мы его не замечали. Блов дважды заходил напомнить, что надо спешить с вылетом. Низкие тучи грозили неприятностями, то и дело шел дождь.
Я сказал Ханту, что рыба должна получить научное наименование и что я, считая нужным воздать должное его заслугам, остановился на Malania hunti. Он спросил, нельзя ли как-нибудь «прилепить» французов. Это для него очень важно, от хороших отношений с ними зависит его благополучие. Я ответил, что можно исключить его фамилию и назвать рыбу Malania comorae или anjouanae. Взвесив все обстоятельства, он сказал, что ему, конечно, очень лестно быть отмеченным таким образом, но уж пусть лучше будет Malania anjouanae... Я согласился очень неохотно и лишь потому, что он настаивал.
Уже тогда было ясно (потом это стало еще очевиднее), что положение Ханта не из простых, и я был готов на все, чтобы его поддержать. Я сказал, что могу через него, как моего представителя, предложить еще 100 фунтов за следующего целаканта; если благодаря этому во французских водах поймают еще один экземпляр, его надлежит передать французам. Это же я собирался сказать губернатору. Хант горячо одобрил мой план, надеясь, что это поможет умилостивить тех, кто считает себя обиженным или уязвленным.
До резиденции губернатора было всего около 500 метров, и я предпочел пройтись пешком, так как хотел сделать еще снимки. Драгоценный ящик положили на грузовик; Хант обещал, что целаканта доставят прямо на летное поле. Как же мне не хотелось с ним расставаться! Не дай бог с ним случится что-нибудь!
Поднявшись по ступенькам на пристань, я обернулся и еще раз внимательно посмотрел на аккуратную шхуну Ханта, которая сыграла немаловажную роль в этой захватывающей истории. Она была его домом, его жизнью, и он держал ее в чистоте и порядке, что редко можно увидеть на других судах подобного рода. Я подумал, что если бы Хант родился в другом веке, он все равно жил бы на море, но был бы не купцом, а бесстрашным открывателем. Он и Блов сразу «спелись»; Блов по секрету сказал мне, что был бы не прочь попутешествовать с Хантом. Я не знал, что ответить, так как хорошо представлял себе жизнь на борту такого маленького суденышка в тропиках.
Впрочем, они ужились бы. На заре мореплавания они вдвоем совершили бы великие дела.
Глядя на шхуну, я не подозревал, что больше ее не увижу: всего две недели спустя она попала в циклон и пошла ко дну. Так что наш самолет убрался вовремя...
Может быть, злой рок идет по пятам целакантов? Госенский траулер «Аристея», на котором поймали латимерию, тоже вскоре разбился.
Я огляделся кругом. Паманзи — крохотный островок; узкий пролив отделяет его от более крупного Майотты, представляющего собой почти сплошные горы. Я увидел лодки, сети, крючковую снасть; спросил, как уловы. В ответ последовали красноречивые гримасы и жесты. Рыба есть, конечно, но маловато, далеко не достаточно. Местные рыбаки не отличаются усердием, они довольствуются малым. В войну было иначе — ручные гранаты и взрывчатка лучше, чем перемет, иной раз целый косяк глушили. Возле берега рыбы вообще мало, за хорошим уловом надо идти к Большому рифу, но зато пока оттуда вернешься, рыба становится уже не свежей, и европейцы не берут ее.
Я рассказал, какое впечатление произвел на меня Большой риф, когда я смотрел на него с самолета. Хант сказал, что нырял там и что нигде не видел столько рыбы, к тому же такой разнообразной. Никакой Занзибарский риф не сравнится со здешним. Я ответил, что собираюсь сюда приехать еще раз и поработать.
Губернатор очень горячо откликнулся на эти слова. Добро пожаловать! В его доме нет детей, и он предоставит мне половину комнат, они будут только рады. Меня тронула его любезность, и я попросил переводчика передать мою благодарность за удивительное радушие, однако мы никогда не позволим себе причинять губернатору столько хлопот. Наша жизнь во время экспедиций диктуется приливом и отливом, мы должны вставать и уходить из дому в любое время суток. Лучше уж мы устроимся отдельно. Тут где-нибудь можно снять домик? О, конечно, все будет сделано, все, чего я пожелаю. Я расспрашивал про дожди, про ветры, снабжение, средства передвижения, лодки. Французские воды представляли собой зияющий пробел в наших познаниях о рыбах западной части Индийского океана, и я воспользовался случаем узнать возможно больше.
Почва на островах хорошая, и благодаря обильным дождям растительность очень богатая. Я знал, что здесь, как и всюду в тропиках, люди страдают от малярии, дизентерии, глистов и других недугов. В отличие от жилищ на португальской территории здесь в домах окна не были затянуты сеткой. Местные жители производили впечатление апатичных людей. Губернатор считал, что в этом повинны не только жара и болезни; апатию островитян он в большой мере объяснял частыми циклонами, которые в несколько часов могут уничтожить плоды многолетних трудов. Казалось бы, тут должно быть изобилие фруктов, но садов на самом деле так мало, что фруктов порой просто не хватает. Циклон, который налетел на Дзаудзи две недели спустя, произвел здесь страшное опустошение.
Когда мы шли с пристани, мне с гордостью показали одну из моих листовок. Вот она — текст на трех языках, фотография — прибита на главной доске объявлений. Я попросил Ханта стать рядом с доской, чтобы сфотографировать его, но он неожиданно застеснялся.
И вот мы опять в резиденции. Теперь я разглядел ее лучше: типичное для французских колоний строение, очень высокое, чтобы было больше тени и прохлады. Красивая мебель, много старинных и редких предметов, но я бы здесь никогда не поселился, особенно на втором этаже: все из дерева, чуть где загорится — конец.
Сели за стол, начались речи и тосты. Ради торжественного случая открыли бутылку драгоценного старого бренди. Горько было видеть всеобщее разочарование, когда я ограничился чайной ложечкой вина, а летчики, под строгим взглядом Блова, вели себя скорее как дегустаторы, чем как пирующие. Были и другие вина, но не для нас. Я предпочел кофе. В отличие от меня летчики не утруждали себя никакими добровольными ограничениями в пище, и их расправа с лакомствами в какой-то мере возместила мою сдержанность. Жену губернатора очень беспокоил мой плохой аппетит. Как раз передо мной стояла мечта первоклассника: огромный торт, покрытый шоколадной глазурью, от одного вида которого моя печень сжалась. В тот день я еще ничего не ел, однако не мог себе позволить нарушать диету, даже из соображений вежливости или политики. Блов то и дело на африкаанс напоминал мне о времени, да я и без того сидел как на иголках. Более молодые члены экипажа явно чувствовали себя здесь превосходно и не возражали бы против вынужденной задержки; но задерживаться сейчас было бы преступной глупостью, Я получил от наших любезных хозяев максимум информации, которую можно было извлечь в столь краткий срок. Как только позволили правила вежливости, я встал и сказал, что мы, увы, должны расстаться. В изысканных выражениях я поблагодарил губернатора за помощь; действительно, я был ему очень обязан. Я слишком хорошо понимал, что губернатор оказался в несколько необычном положении и сумел отлично с ним справиться. Поэтому я добавил, что никогда не прилетел бы за рыбой, не будь я убежден, что она моя, ибо обнаружена в результате организованных мною поисков. Как бы я ни интересовался целакантами, я не позволил бы себе даже прикоснуться к экземпляру, добытому усилиями другого человека. Что же касается этого целаканта, продолжал я с улыбкой (и попросил переводчика поточнее передать мои слова), то я прибыл бы за ним даже в том случае, если бы его нашли на крыльце резиденции. Потому что это Мой целакант.
Учитывая любезность, с которой ко мне здесь отнеслись, я просил капитана Ханта быть моим представителем и уполномочил его предложить вознаграждение в 100 фунтов за следующего целаканта. Первый же экземпляр, добытый во французских водах, которого доставят капитану Ханту, будет передан губернатору, как представителю французской нации.
Мои слова произвели на всех хорошее впечатление. Мы сердечно попрощались с губернатором и его супругой, выразив надежду на скорую встречу. Я записал все фамилии, должности и звания. Оставалось выполнить еще один долг: я послал телеграммы жене, доктору Малану и председателю Совета научных и промышленных исследований, подтверждая, что действительно пойман целакант.
После этого мы поспешили на летное поле. Ящик? Вот он, в полной сохранности, стоит на грузовике в тени. Скоро он уже перекочевал на «Дакоту». Я приоткрыл крышку и заглянул внутрь, на всякий случай.
Мы пробыли в Паманзи всего три часа, но мне они показались вечностью. Это был один из наиболее критических периодов моей жизни; впрочем, вся история состояла из сплошных кризисов... Честное слово, это было очень похоже на кошмар. И хотя я продолжал твердить себе: «Это правда, это правда» — мое сознание вело себя наподобие некоего упрямого животного, мысли упорно вращались вокруг страхов и сомнений, которые изводили меня столько долгих дней и ночей.
Я пригласил Ханта в самолет и выплатил ему 200 фунтов в восточноафриканской валюте: 100 фунтов — вознаграждение островитянину, поймавшему рыбу, остальное — в возмещение его собственных расходов. Перед выездом из Дурбана я просил друзей собрать побольше газет, рассказывающих о новом открытии, так как не сомневался, что Ханту будет приятно получить их. Я вручил ему целую пачку, и он принял газеты как сокровище.
Мне думалось, что не только Хант, но и все, кто имел отношение к новой находке, оказались участниками события, о котором они с гордостью (как я надеялся) будут рассказывать всю жизнь.

Глава 14

В облаках

Я взглянул еще раз — ящик на месте. Мы с Хантом вышли, я всех выстроил около самолета и сделал несколько снимков. Прощаемся с провожающими, идем в самолет, дверь закрывается, винты приходят в движение. Я надел спасательный костюм.
Внимательно разглядываю дорожку. Недаром Блов так пристально изучал ее перед взлетом. Короткая, слишком короткая... Слабый ветерок, предвестник северо-западного муссона, дул из-за пригорка, ограждающего летное поле с севера. Разбегаться надо прямо на пригорок, и я не представлял себе, как самолет таких размеров сможет на этом коротком расстоянии набрать нужную скорость. Правда, я не летчик, а Блов превосходный пилот. Я пристегнулся, утешаясь мыслью, что если мы врежемся, долго мучаться не придется. А кончина эффектная, и целаканта я уже посмотрел.
Десять утра, понедельник, 29 декабря 1952 года. Моторы взревели, потом заворчали тише, и вдруг мы в сплошном грохоте рванулись с места. Я схватился за ручки кресла и выглянул в вентиляционное окошечко.
Вот мы оторвались от земли... Внезапно море и пригорок наклонились так резко, что у меня перехватило дыхание. Блов заложил крутой вираж, конец крыла несся над самыми верхушками деревьев. Сейчас, сейчас заденем!.. Нет, все обошлось благополучно. Напрягая зрение, я различил на краю поля крохотные фигурки. Кто-то махал рукой. Я решил, что это Хант, и подумал: «Хоть бы у него обошлось без неприятностей». Впрочем, похоже, что он со здешними людьми запросто...
Мы шли на запад, выше и выше, навстречу могучим мраморным башням, высоту которых Блов определил в 10 тысяч метров. Потрясающее, грозное зрелище, исполинские горы из вихрящегося пара, белые, серые, синие, с редкими просветами голубого неба. Некоторые из них несли в своем чреве электрические бури и порой озарялись изнутри сполохом. Мы ныряли в плотные облака, в самолете воцарялся мрак, потом вырывались в узкие шахты, пронизанные солнечным светом. Будто вспышка импульсной лампы в темной комнате... На этой высоте было очень холодно, я мерз, несмотря на толстый костюм.
5000 метров, подъем кончился. Из-за большой высоты и плохой видимости приходилось ориентироваться почти наугад; мы не могли определить ни силы ветра, ни его направления. Мне было не до отдыха: погода не сулила добра, кроме того, сказывалось напряжение последних часов. Я был возбужден до предела, это напоминало интоксикацию. Пройдя в кабину, я стал за спиной двух пилотов. Они сидели с наушниками. Вдруг Летли сделал знак Блову и начал записывать какое-то сообщение. Кончил, передал Блову, тот пробежал текст глазами, взглянул на меня и прочитал еще раз. Летли отдал записку мне, я поднес ее к глазам.

«Удалось перехватить сообщение, будто из Диего-
Суареса еще до нашего вылета из Дзаудзи вышло
звено французских истребителей с заданием
перехватить нас и заставить идти на Мадагаскар».

Сердце екнуло. Пилоты пристально смотрели на меня, а я лихорадочно соображал.
— Какая у них скорость? — спросил я.
— Точно не знаю, — ответил Летли, — Во всяком случае, гораздо больше нашей.
— Могут они догнать нас прежде, чем мы достигнем Лумбо?
Летли кивнул. Мы вырвались из облака, в просветах под нами мелькало море. Мне очень не нравилась облачность, но теперь я желал, чтобы она была погуще.
— А в облаках не укроемся?
— Радар, — сказал Летли.
— Ладно, — медленно заговорил я. — Не знаю, как настроены вы, ребята, но я назад лететь не согласен. Не думаю, чтобы они решились открыть огонь, если мы не подчинимся, но лучше рискнем, чем возвращаться.
Внезапно Летли расхохотался, Блов тоже усмехнулся. Я настолько сосредоточенно обдумывал ситуацию, что не сразу понял. Пошутили! Я ничего не сказал, даже не разозлился, так велико было мое облегчение.
Выйдя из кабины, я забрал спальный мешок, положил возле ящика с рыбой на ледяной пол и попытался уснуть. Но глаза не могли оторваться от ящика. Никто не заставил бы меня повернуть назад! Это мой целакант. Мысленно я перебирал все, что услышал на острове, особенно рассказ Ханта. Будто кусок мозаики лег на свое место в общую картину моей многолетней работы в этой части света. Удивительная история...
В западной части Индийского океана, там где он омывает Восточную Африку, а также Мадагаскар и другие острова, сплошь и рядом у самого берега встречаешь большие глубины. Лишь кое-где глубина шельфа возрастает плавно, чаще всего могучие скалы круто обрываются в абиссаль, и прозрачный, приятно голубой или зеленый цвет воды сменяется зловеще черным. Профиль дна этих мест, составленный при помощи эхолота, чрезвычайно интересен, так как повторяет в миниатюре все основные черты строения дна океана.
Почти все жители здешнего приморья издавна занимаются мореходством и рыбной ловлей; это связано с влиянием арабов, которые проникли на юг так давно, что начало их путешествий не поддается датировке. Повсюду в той или иной форме известен крючковый лов. Так как большая прозрачность воды затрудняет успешный лов, рыбаки предпочитают сравнительно глубокие места, 100 — 200 метров. Имея хорошую снасть, можно справиться с трудностями глубоководного крючкового лова и сделать его рентабельным. Но когда вы видите, какими примитивными снастями работают африканцы, то невольно удивляетесь, как может такой лов себя окупить. Грузилом обычно служит обломок коралла величиной с голову человека. Иногда запасают до десятка таких грузил. Специальный узел позволяет на определенной глубине сбросить обломок для того, чтобы не тащить тяжелый груз наверх. Другие предпочитают обходиться двумя-тремя грузилами и каждый раз поднимать их на поверхность, хотя на то, чтобы вытащить одну рыбу и снова забросить снасть, уходит и двадцать минут, и больше.
На глубине 100 — 200 метров вода заметно холоднее, чем у поверхности, и часто рыбы этих слоев отличаются от тех, которые преобладают наверху. В прибрежных водах Кении африканцы, перенявшие у японцев приемы лова, добывают рыбу, которая кажется совсем необычной для тропических широт.
Жители Коморских островов, видимо, издавна ловят крючковой снастью на большой глубине. Во всяком случае, об этом свидетельствует опрос местного населения; но надо быть осторожным в оценке таких данных, потому что туземцы Восточной Африки не очень уверенно ориентируются во времени. Что уже случилось, то прошло и забыто. Мы часто затруднялись выяснить, что случилось на прошлой неделе, а что в прошлом месяце или году.
Коморские острова отличаются оригинальной структурой. Ниже уровня моря их цоколь круто обрывается вниз, часто под углом 60 — 70 градусов, так что большие глубины начинаются у самого берега; исключение представляет остров Майотта, который с запада огражден рифом. Для лова не надо выходить далеко, а это — огромное преимущество, так как с подветренной стороны можно заниматься рыбной ловлей даже во время сильных ветров, дующих здесь большую часть года.
Коморяне от природы не отличаются большой энергичностью. Жителей Анжуана считают еще сравнительно деятельными, а вот на Мохели, например, где особенно свирепствуют болезни, население чрезвычайно апатично. Это сказывается и в степени интереса к рыболовству; поэтому не удивительно, что целакант был пойман на Анжуане.
Коморяне берут крючковой снастью хорошо известных рыб: например, крупных морских судаков, губанов (местные виды), вездесущих Ruvettus — длинную змееподобную рыбу со своеобразной чешуей, Ruvettus очень жирная рыба, кое-где она пользуется дурной славой, утверждают, будто ее жир действует как сильное слабительное и даже ядовит. Употребление ее в пищу в самом деле приводило к заболеваниям, иногда к смерти. А вот на Коморах она ценится, и ее едят без вреда. Напомню, что у целаканта тоже очень жирное мясо.
К концу декабря 1952 года листовки, привезенные в октябре Хантом, были по приказу губернатора распространены на всех островах архипелага, так что многие островитяне знали (хотя, возможно, отнеслись к этому с недоверием), что за одну-единственную рыбу можно получить огромную сумму — 50 тысяч колониальных франков.
Мне передавали, что даже некоторые чиновники-европейцы читали листовку недоверчиво, а то и с усмешкой. Один ученый, прибывший на Коморы с Мадагаскара, когда ему показали листовку Ханта (он ее мог увидеть еще на Мадагаскаре), отнесся к ней без всякого интереса...
Вечером 20 декабря Ахмед Хуссейн из Домони, деревушки на юго-восточном побережье Анжуана, вышел вместе с другом на лов. Сначала они возле самого берега осмотрели плетеные ловушки из пальмовых листьев и вытащили из них мелких рыбешек, которые служат наживкой. Затем отошли подальше и забросили длинные лесы. По словам Ханта, глубина здесь была около 40 метров*.

* Впоследствии французы указали значительно большую глубину. Они утверждали, что им удалось установить место поимки целаканта и измерить эхолотом глубину с точностью до метра. Немалое достижение, если учесть, что они могли полагаться лишь на слова островитянина, который должен был по памяти указать, где именно темной ночью, на сносимой течением лодке он взял данную рыбу. Принимая во внимание крутизну подводных склонов, понятно, что отклонение в сторону хотя бы на два-три метра заметно отразится на глубине. Впрочем, несколько метров больше или меньше роли не играет. Главное то, что к месту поимки целаканта вряд ли применимо выражение «недосягаемые глубины».

Хуссейн поймал большую рыбу, втащил ее в лодку и прикончил сильными ударами по голове — сравнительно милосердный, но весьма трагический с точки зрения науки способ. Так и не удалось установить, поймал ли он что-нибудь еще, но судя по тому, что я узнал о коморянах, одной такой рыбины более чем достаточно, чтобы удовлетворить рыболовецкий азарт любого из них. Во всяком случае, друзья вернулись на берег и легли спать.
Это далеко не назидательная история, ибо предосудительное поведение обернулось добром! Даже в наших широтах, где намного холоднее, я приучил своих сыновей непременно чистить любую пойманную рыбу, прежде чем нести ее домой, как бы ты ни озяб и ни промок и как бы поздно ни было. К счастью, коморяне не придавали значения таким вещам: несмотря на жару, они швырнули рыбу на землю возле дома Хуссейна, не выпотрошив ее и не очистив от чешуи.
Утром Хуссейн понес, рыбину на базар для продажи. Ее уже совсем было хотели разрубить на куски, но один островитянин посоветовал не делать этого: дескать, рыба похожа на ту, что изображена на листовке Ханта*.

* Я узнал потом, что этот островитянин был учителем.

Если вспомнить, какую активность развивал здесь Хант, то естественно, что листовка связывалась здесь с его именем, хотя и французские власти бесспорно много сделали для ее распространения.
Можно себе представить, какой был переполох... В листовке говорилось: «Не режьте и не чистите ее, а доставьте знающему человеку». К кому же идти, как не к Ханту, чья шхуна, по чудесному совпадению, стояла в этот момент в Мутсамуду, на противоположном конце острова, в 40 километрах от Домони? Правда, это были не простые 40 километров, тропа шла по глубоким зарослям, ущельям и высоким горам.
До сих пор самым удивительным мне представляется то, что коморцы смогли найти в себе энергию, чтобы в тропическую жару тащить сорокакилограммовую рыбину в такую даль да по такой дороге. Так или иначе, они донесли целаканта.
У меня волосы встали дыбом, когда я слушал, как неочищенная рыба пролежала на жаре до утра, а потом целый день путешествовала под палящими лучами солнца. Просто чудо, что она не сгнила задолго до того, как попала к Ханту. Видимо, ее спасли консервирующие свойства жира. По словам Ханта, рыбаки, придя в Мутсамуду, сразу же отыскали его, и он с первого взгляда узнал в ней целаканта. Рыба уже начала разлагаться, а у него ни капли формалина! Хант — к местному врачу, но не застал его. Памятуя инструкцию миссис Смит, он велел матросам разрезать рыбу для засолки. Пока он ходил за солью, они, как это было заведено, разрезали целаканта вдоль спины, не пощадив голову. К счастью, все — почти все — внутренности остались целыми.

Остров Анжуан в Коморском архипелаге, ранее известный как
остров Иоанны. Показано место поимки малании и стоянка шхуны
Ханта

Понимая всю важность находки, Хант тщательно расспросил рыбаков. Знают ли они эту рыбу? Конечно, очень хорошо знают; она попадается на крючок не часто, но достаточно регулярно. Они называли целаканта «комбесса». Свежая комбесса не очень ценится, зато ее охотно едят соленой. Если рыбу сварить, мясо раскисает, становясь похожим на желе; тем не менее ее можно есть и вареную. Чаще всего она попадается в глубоких местах вместе с Ruvettus на живую приманку — кальмара или какую-нибудь рыбу. Комбесса сильно бьется на крючке, и ее трудно добить, иногда ей удается в последний миг сорваться и уйти. После Хант убедился, что чешуя целаканта хорошо знакома островитянам: они используют ее вместо наждака, когда надо зачистить велосипедную камеру для заклеивания. Чаще всего комбесса ловится в период циклонов, иначе говоря, в конце года. Обычно попадаются крупные экземпляры, свыше 30 килограммов, а то и больше; иногда встречается другой тип, поменьше.
Может быть, не все данные были одинаково достоверными, но, во всяком случае, Хант убедился, что островитяне действительно знают целакантов и ловят их регулярно. Когда он передал мне свой разговор с рыбаками, меня озадачило имя «комбесса». Дело в том, что в Восточной Африке «камбеси» называют довольно редкую крупную рыбу-король (Caranx). Неискушенному взгляду камбеси могут показаться похожими на целаканта. У них такой же грозный вид и большая пасть с мощными челюстями.
...Итак, нужно было действовать, и притом быстро. Хант на своей шхуне вышел в море и на следующий день, 22 декабря 1952 года, прибыл в Паманзи. Здесь он сразу же дал знать о находке губернатору. Местный врач охотно уступил весь свой формалин, и Хант вспрыснул раствор по всему телу рыбы; я сам убедился, что он сделал это добросовестно. Затем он велел сколотить для рыбы ящик и послал мне телеграмму. Он думал, что я в Грейамстауне, но из ответа понял, что я еще на борту «Даннэттэр Касл», в Дурбане.
Трудно упрекнуть французов, которые поначалу отнеслись скептически к утверждению Ханта, что это исключительно важная рыба. Однако его энтузиазм возымел эффект, и была послана телеграмма в Научно-исследовательский институт Мадагаскара в Тананариве. Увы, во-первых, телеграфисты исказили текст до неузнаваемости, во-вторых, адресата не было на месте. Рождество!
Не один я боролся с трудностями и сомнениями: в Дзаудзи тоже сгущались тучи. Хант отлично понимал, что его активность неизбежно заставит французские власти внимательно отнестись к произошедшему. В конце концов возникла опасность, что они забудут свое первоначальное недоверие и потребуют отдать рыбу им. Положение отвратительное, если учесть, что его торговля зависела от доброжелательства французов и он не мог рисковать вызвать их недовольство. Кто поверит, что найдется человек, способный прибыть за какой-то рыбой из Южной Африки, тем более специальным самолетом, как это им внушал Хант. Все-таки он добился обещания губернатора, что если я прибуду лично, то никто не будет возражать против передачи рыбы мне. Даже когда пришла моя телеграмма, недоверие не прошло совершенно. Окончательно убедил их только гул «Дакоты», который заставил всех жителей Дзаудзи выскочить из домов и, задрав головы, смотреть в небо. Представляю себе, какой сладкой музыкой звучал рев самолетных моторов в ушах Ханта...
...Кажется, я задремал; меня разбудил чей-то громкий голос. Рэлстон, высунувшись из кабины, указывал вперед.
— Видно сушу! — крикнул он и снова скрылся.
Я вскочил и поспешил к ним. Вот оно — побережье Африки. На севере виднелся залив, однако не Мозамбикский. Мы пригляделись. Это был залив Мокамбо, южнее Мозамбика; северный ветер сбил нас с курса. Мы заложили крутой вираж, и вскоре я увидел свой обетованный остров Мозамбик. А за ним — бухта Фернан-Велозу и риф Пинда.
Пинда! Я вам уже кое-что рассказывал о своей жизни там, о пиндских львах. Пинда! Там я чуть не погиб после столкновения с грозной каменной рыбой, но это уже другая история.
Поскольку воздух был прозрачный и освещение хорошее (11.55 дня), я попросил Блова покружить севернее Мозамбика, чтобы можно было сфотографировать весь остров с знаменитым фортом Сан-Себастьян.
В 12.05 мы сели в Лумбо. Начальник аэропорта бежал нам навстречу, и весь его вид говорил о том, как жаждет он узнать новости. С нами рыба, с нами! Он уставился на ящик. Можно на нее взглянуть? Я отрицательно покачал головой, так как в пути решил, что никто не увидит целаканта, пока я не покажу его доктору Малану.
Стояла адская жара, ветер буквально обжигал. Я спросил экипаж, чего они желают. Все дружно проголосовали за ледяное пиво. Позвонил в отель и попросил директора прислать нам пива, «муито, муито депресса» (поскорее), и побольше льда. Он выполнил мою просьбу молниеносно.
Мы не стали долго задерживаться. Теплое прощание, и в 12.55 мы взлетели, подгоняемые норд-вестом. Прогноз погоды сулил облачность и дождь почти на всем пути, однако Блов сказал, что надеется к шести вечера быть в Лоренсу-Маркише и сегодня же ночью поспеть в Дурбан. Обязательство нелегкое, но я полагался на его мастерство. По моим расчетам, жена рано утром прибыла в Порт-Элизабет и теперь уже должна быть дома; я не мог знать, что она попала в аварию.
Этот этап оказался чуть ли не самым тяжелым за весь рейс. Мы поднялись на высоту 5000 метров, под нами простирались сплошные облака. В самолете царил зверский холод. Я лег на пол, в спальный мешок, и попытался уснуть. Но, несмотря на две беспокойные ночи, мой ум продолжал лихорадочно работать. Я анализировал прошлое и пытался сообразить, что надо будет делать дальше. Нельзя было позволить ликованию увлечь меня в небеса: я слишком хорошо знал, как мучительно потом возвращаться на землю, а ведь именно сейчас я вознесся так высоко, как никогда до сих пор не возносился. По сути дела я был единственным во всем ученом мире, кто упорно верил, что целакант будет обнаружен среди рифов Восточной Африки. И если сведения, полученные мною в Дзаудзи, верны, то рыба, которую я с собой везу, не случайный гость, каким был ист-лондонский целакант, а постоянный обитатель тех мест. Поимка новых целакантов теперь лишь вопрос времени. Как же мне не ликовать! Не очень-то приятно было видеть, как от твоих суждений просто отмахиваются. Снова вспомнился Смэтс, такой чуткий к мнению заморских экспертов...
Странно, с каким единодушием ополчились тогда против меня чуть ли не все ученые. Точно заговор какой-то! Британский музей считал, что латимерия — случайный выходец из глубин океана. Датская океанографическая экспедиция искала целаканта в абиссали. А палеонтологи США и других стран? Они тоже сошлись на том, что целакант обитает «в недосягаемых глубинах океана». Все твердили, что пытаться поймать целаканта на крючковую снасть — смехотворно, из этого ничего не выйдет. И вот оказалось, что угнетаемые болезнями коморяне сотни лет именно так ловят целакантов, и никакие ученейшие рассуждения музейных деятелей этого не опровергнут. Более того, на Коморах целаканты входят в обычное меню островитян. Вполне вероятно даже, что предки упомянутых ученых сами ели целаканта, ибо на заре мореплавания многие английские суда, доставлявшие пряности с Востока, регулярно заходили на Иоанну, как тогда называли остров Анжуан. Один английский капитан до того полюбил эти места, что поселился на острове и развел чудесный сад. В Мутсамуду благодаря большой глубине у самого берега буйные ветры не страшны; здесь суда пополняли запасы провизии и пресной воды, а команды успешно расправлялись с начинающейся цингой, уписывая богатые витаминами тропические фрукты. Очень возможно, что в числе закупаемой провизии было филе соленого целаканта.
Размышления о пище вернули меня к действительности. Я встал и раздал летчикам печенье, инжир, сыр. Сам я не мог есть. По-прежнему сушу и море застилала пелена облаков. Несмотря на бессонницу и перевозбуждение, я снова лег и сделал отчаянную попытку задремать. Вдруг — резкая боль, я сел. Еще до вылета из Дурбана меня беспокоили уши, теперь же, после мучительных спазм, правое ухо разболелось невыносимо. Вот уж некстати! Однажды (тогда еще не был изобретен пенициллин) у меня в том же ухе был нарыв, и я его вспоминал с ужасом. Сейчас меня ожидало очень много дел, и болезнь была бы подлинным бедствием. Надо было срочно принять меры. Поэтому я прошел в кабину, рассказал Блову о своей беде и попросил разрешения разжечь примус, чтобы прокипятить шприц: я хотел вспрыснуть себе пенициллин, все необходимые принадлежности хранились в моем сундучке. Блов был крайне озадачен, мне же не хотелось особенно с ним спорить — ведь самолет и наши жизни (а теперь еще и целакант!) были целиком на его ответственности. Вероятно, я все равно не смог бы его уговорить. Словом, от лечения пришлось отказаться.
Это было адское мучение, я не мог ни сидеть, ни лежать. Тогда я прибег к средству, которое часто помогает мне в подобных случаях: надо на чем-нибудь сосредоточить свои мысли так, чтобы сознание перестало регистрировать боль. Я решил использовать оставшееся время и записать то, что произошло за последние дни, пока события свежи в памяти, и особенно все услышанное мной в Дзаудзи. Вскоре я был настолько поглощен усилиями восстановить последовательность отдельных моментов, что забыл об остальном. Очнулся я от голоса Рэлстона,
— Базаруто!
Действительно — облака стали немного реже, и далеко внизу, справа, я увидел заветную точку. Но вот, после мыса Себастьян, опять сгустилась облачность, и наш самолет, недовольно урча, снова закутался в вату.
Я вернулся к своим записям.
Внезапно мои уши почувствовали, что мы заметно снизились. В окошко я различил озера в районе Иньярриме, в стороне между облаками проглядывало море. Мы прошли над дюнами на высоте нескольких сот метров, миновали устье Лимпопо, потом цепочку озер возле Сан-Мартинья, остров Чефина, устье Инкомати... А вот и залив Лоренсу-Маркиш.
В 18.20 самолет приземлился. Вице-консул Филипп ждал в аэропорту; португальские представители засыпали меня приветствиями и вопросами. Больше всего я беспокоился о том, чтобы накормили летчиков. Они подкрепились бутербродами, а также кофе или пивом, кому что нравилось.
Несмотря на свое нетерпение, я все время помнил просьбу бригадира следить за тем, чтобы экипаж самолета не переутомился. День выдался трудный, и как меня ни тянуло домой, я предложил Блову переночевать в Лоренсу-Маркише. Однако родной дом манил их не меньше, чем меня, и они твердо решили сегодня же там быть. Тогда я попросил Филиппа позвонить в Дурбан моему другу доктору Джорджу Кемпбеллу, чтобы тот выслал к самолету надежного фотографа; мне хотелось немедленно проявить драгоценные пленки.
Мы взлетели в 18.45. Шел дождь, смеркалось, казалось, нашему полету не будет конца. Внезапно я обнаружил, что боль в ушах прошла. А вынужденная бездеятельность сняла нервное напряжение. Зато теперь я ощущал невероятную усталость и мечтал лишь о том, чтобы очутиться в тихой комнате на постели со свежими простынями. Мои планы предусматривали ранний подъем на следующий день, и все же я надеялся немного поспать в Дурбане. Я не сомневался, что друзья, извещенные о моем приезде, быстро оставят меня в покое, когда увидят мое утомление. Забавно сейчас вспоминать, как плохо я себе представлял, что меня ждало...
— Огни Дурбана! — возвестил голос Рэлстона. Осталось совсем немного, и все же мы смогли сесть лишь через полчаса. Самолет кружил и кружил над аэродромом — какая-то упрямая антенна никак не хотела возвращаться на свое место. В конце концов пришлось снять один из листов фюзеляжа, чтобы с ней совладать.
Мы приземлились. Дверь открылась, я первым ступил на трап, и в тот же миг меня ослепили фотовспышки. Но до этого я успел заметить большую толпу людей, которая непрерывно увеличивалась. Откуда столько народу? Моя растерянность и недовольство только усилились, когда Джордж Мур из радио ЮАС схватил меня за локоть, сунул мне под нос микрофон с длинным проволочным хвостом и обрушил на меня град вопросов. Звуки, которые я издавал, напоминали скорее лягушачье кваканье, нежели человеческую речь. Во всяком случае, мой сын, который дома, в Грейамстауне, слушал радиоинтервью, сказал маме:
— Мама, это же не папа!
На что она, жадно прильнув к приемнику, кратко и выразительно ответила:
— Молчи!
Беспокойная, взбудораженная толпа увлекла меня к зданию аэропорта. Мне страшно хотелось пить, я попросил кофе. Таможенный офицер сунул мне формуляр, дал ручку и велел расписаться. Дежурный офицер передал, что главнокомандующий ждет у телефона — не подойду ли я? Я доложил о завершении рейса и выслушал поздравления. Он спросил, отпускаю ли я самолет или хочу долететь до Грейамстауна? Я поделился своими планами: нельзя ли завтра доставить меня в Кейптаун, чтобы я мог показать рыбу доктору Малану? Не может ли главнокомандующий возможно скорее известить соответствующие власти о моем намерении? Он обещал все сделать. После этого я сообщил Блову, что мы завтра, вероятно, полетим в Кейптаун, объяснил почему. Блов — он к этому времени совершенно покорился своей судьбе — предупредил экипаж. Несколько позже меня соединили по телефону с женой. Я кратко рассказал ей о рейсе и о своих планах.
Мой кофе остыл, принесли еще, но едва я промочил пересохшую глотку, как Джордж Мур вернул меня к жестокой действительности, сказав, что я должен сказать в микрофон еще несколько слов — весь ЮАС ждет! Лишь значительно позже я узнал, что ради этой передачи в тот вечер перестроили всю программу.
О ужас! 21.00, мы условились вылететь в 3.30 ночи, и я так устал, что едва в состоянии вымолвить слово. Уныло поглядев на Мура, я спросил:
— И что же я должен говорить?
— Что угодно. Хотя бы несколько слов.
Я задумался. Если слушатели ждали моего выступления, неудобно ограничиваться несколькими словами; им хочется знать, в чем дело, а такую историю при всем желании не изложишь в двух-трех словах! Тут я вспомнил про свои записки и сказал о них Муру, но заодно предупредил, что рассказ займет не меньше двадцати минут. Представьте себе мое разочарование, когда он, вместо того чтобы ответить, что это слишком много, воскликнул:
— Отлично, профессор! Говорите сколько хотите!
И по его тону было ясно, что он совершенно искренен.
Мои бумаги лежали в самолете. Один из членов экипажа пошел их искать, а я тем временем выпил еще горячего кофе и попытался подготовить свое сознание к предстоящему испытанию. Теперь важно не устроить мешанину; мои записки представляли собой очень грубый набросок. Но вот бумаги вручены мне, и я стал их разбирать. Кругом толпились набившиеся в комнату люди. Впрочем, я их едва различал, усталость застилала взор темным облаком.
Я заговорил — вернее, закаркал — в микрофон, с трудом подчиняя себе голосовые связки. И тут случилось чудо: я забыл об окружающем и перенесся в прошлое, заново переживая все — мои тревоги, неуверенность, адское напряжение. И все это было так отчетливо, что когда я говорил о своих слезах при первом свидании с целакантом на шхуне Ханта, то обнаружил, что опять плачу. Потом мне совершенно изменил голос. Я жестом попросил еще кофе и продолжал рассказ. К концу я чувствовал себя подобно воздушному шару, из которого выпустили воздух, и бессильно поник головой. Черный туман, яркие вспышки... Мур привел меня в себя, спросив, думал ли я уже о том, какое наименование дать новой рыбе. Да, ответил я, в честь доктора Малана и в честь места поимки — острова Анжуан — я предварительно окрестил ее Malania anjouanae. Минутная пауза сменилась взрывом аплодисментов. Кто-то схватил мои бумаги, говоря:
— Разрешите взглянуть на эти записки.
Я слишком устал, чтобы следить за реакцией окружающих. Кажется, все кончено, уж теперь-то меня оставят в покое? Или мне до конца жизни не отделаться от ощущения предельной усталости? А безжалостный Мур снова сует мне свой микрофон:
— А теперь прошу вас, профессор, несколько слов на африкаанс. Пожалуйста, не огорчайте наших слушателей африкандеров.
В полузабытьи я сделал над собой усилие и услышал словно издалека чей-то чужой голос, который излагал случившееся на африкаанс. Слова текли независимо от моей воли. Я до сих пор не решаюсь попросить, чтобы мне дали прослушать эту часть моего выступления.


ОГЛАВЛЕНИЕ

Часть I

Прошлое поднимается из моря

Стр.

Глава 1. Сцена подготовлена ....................................................................................................................... 3
Глава 2. Тридцать миллионов поколений ................................................................................................. 11
Глава 3. Золушка ........................................................................................................................................... 22
Глава 4. Удивительнее, чем вымысел ........................................................................................................ 26
Глава 5. Свет и тени ..................................................................................................................................... 41

Часть II

Волна нарастает

Глава 6. Глубоководный отшельник? — Нет! ..................................................................................... 54
Глава 7. Одержимость ............................................................................................................................... 62
Глава 8. Близок локоть ............................................................................................................................. 74
Глава 9. Его же агнцы ............................................................................................................................... 84
Глава 10. Опять сначала ........................................................................................................................... 93
Глава 11. Я должен говорить с ним ...................................................................................................... 105
Глава 12. Бросок на «Дакоте» ................................................................................................................ 111
Глава 13. Драма в Дзаудзи ...................................................................................................................... 125
Глава 14. В облаках .................................................................................................................................. 136

Часть III

Волна спадает

Глава 15. Обломки ...................................................................................................................................... 151
Глава 16. Крушение .................................................................................................................................... 161
Глава 17. Рвы и барьеры ............................................................................................................................ 175
Глава 18. Продавец счастья ....................................................................................................................... 183

Приложения

Некоторые черты строения целакантов. Чем они отличаются
от большинства современных рыб
.......................................................................................................... 193
Почему открытие целаканта вызвало такой широкий интерес ..........................................................196
Последние данные о целакантах ............................................................................................................... 201

Послесловие

Т. С. Расс. Старина Четвероног и его исследователь ............................................................................. 208

Фотографии к книге


 

Hosted by uCoz