Наталья Пожарицкая "Обезьяны, обезьяны, обезьяны..."
Главная Библиотека Форум Гостевая книга

Наталья Пожарицкая

Обезьяны, обезьяны, обезьяны...



Наталья Пожарицкая "Обезьяны, обезьяны, обезьяны..." М., Детская литература, 1982

59 ББК 28.693.36
П46

Обезьяны. Трудно назвать других животных, которые бы так будоражили человеческое воображение, вызывали бы к себе столь различное отношение, порождали бы столько легенд и суеверий и вместе с тем издавна привлекали пристальное внимание натуралистов и ученых.
Книга, построенная на новейших научных данных, рассказывает об истории открытия, особенностях образа жизни некоторых обезьян, о том, как исследуют поведение этих удивительных животных, и о том, какое значение имеют эти исследования для развития многих областей человеческого знания.

Научный редактор — доктор биологических наук,

профессор Я. Я. Рогинский.

Оформление А. Бахновой

П
4802020000—479
М101 (03)82
491-82

© ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА», 1982 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Обезьяны — наиболее близкие к человеку по строению тела животные. Их изучение имеет исключительно важное и разностороннее теоретическое и практическое значение. Достаточно сказать, что исследования обезьян позволили углубить знания биологов об основах и принципах зоологической систематики, законах эволюционного процесса, осветили проблему места человека в животном мире.
В истории развития эволюционной теории особое место занимают научные поиски, касающиеся вопросов происхождения и эволюции человека. Изучение обезьян позволило установить большое сходство в десятках свойств и вместе с тем принципиальное отличие человека от его сородичей в отряде приматов и от всех животных вообще. В результате детальных сопоставлений современных и древних ископаемых людей с высшими приматами удалось более глубоко понять происхождение человека и его историю. Очевидно, какое значение имеет это знание для формирования научного мировоззрения и философского понимания сущности человека.
Большой интерес представляет сама история изучения обезьян и проблемы их родства с человеком. Здесь можно почерпнуть немало примеров борьбы науки с религией, фанатизмом и суевериями, жертвами которых были многие мужественные защитники свободы мысли. Такие, например, как Чезаре Ванини.
Всестороннее изучение обезьян оказало влияние на развитие многих областей человеческого знания. Существенным оказалось влияние приматоведения на развитие науки о поведении животных. Ценный материал дают исследования обезьян для физиологии, медицины. Изучение физиологии и биохимии обезьян содействовало успеху в борьбе со множеством тяжелых заболеваний, таких как полиомиелит, лейкемия и другие. Следует еще указать на то, что многие виды обезьян внесены сейчас в Красную книгу и что немалое значение для успешной борьбы за сохранение этих видов должно сыграть углубленное знание жизни этих обезьян и всех условий, необходимых для их спасения.
Все это вызвало естественный интерес к обезьянам во всем мире, вызвало широкое изучение их в природе и в лабораторных условиях, породило обширную приматологическую литературу. Однако популярных книг, написанных людьми, хорошо знающими материал и хорошо владеющими пером, к сожалению, еще мало. Вот почему, на мой взгляд, книга Н. Пожарицкой, сочетающая строгую научность, глубокое знание предмета и осторожность в обобщениях с простотой и художественностью изложения будет с интересом встречена читателем.
Конечно, автор охватывает далеко не все проблемы, связанные с изучением обезьян, да это и не нужно — у книги иная задача: рассказать о некоторых представителях отряда приматов (в основном о тех, с которыми автор работал сам), о некоторых вопросах, которые решают и которые предстоит еще решить биологам и медикам, об удивительном и прекрасном мире науки, дверь в которую открывает своей книгой Н. Пожарицкая.

Профессор,
доктор биологических наук
Я. Я. Рогинский


Часть 1. Многоликий мир обезьян


ГЛАВА ПЕРВАЯ

Я еду в Сухуми

Поезд, то и дело ныряя в тоннели, шел в Сухуми. Справа за окном море, зеленое, завораживающее, лениво накатывалось на берег, почти подмывая железнодорожную насыпь. Слева вплотную подходили горы. Исполинские камни, скатившиеся когда-то с их вершин и громоздившиеся теперь у самой дороги, сплошь заросли ежевикой, колючим кустарником и лианами. Кое-где камни сочились источниками и родниками, кое-где среди скал разлетались бисером водопады. Поезд останавливался у станций со звучными названиями, оставлял на платформах отдыхающих, забирал местных жителей — энергичных усатых мужчин в широких кепи и молчаливых, нагруженных корзинами женщин в черных платьях и шалях. Потом поезд пришел в Сухуми.
На вокзале какой-то парень вызвался помочь поднести вещи к автобусу.
— Камни везешь, дорогая?
Вещи и впрямь были тяжелые — магнитофон, фотокамеры, кассеты с пленкой. Я ехала в Сухумский питомник изучать поведение обезьян.
— В питомник? — Парень участливо прищелкнул языком.— Питомник на горе, знаешь?
— Знаю.
— Слушай, высоко. Тяжело забираться. Помочь, а?
— Ничего, заберусь. Автобус уже трогался.
— Гора, слушай, Трапеция называется,— уже вдогонку крикнул парень.
— Зна-аю-ю...
Перед поездкой я прочитала о Сухумском питомнике все, что удалось найти. Питомник был организован в 1927 году. Для медицинских и биологических исследований требовались обезьяны. Требовались в больших количествах. Покупать их было слишком дорого. Тогда возникла мысль создать в стране собственный питомник обезьян. Выбрать место, более или менее подходящее по климатическим условиям, закупить партию обезьян, акклиматизировать их и попытаться разводить. Мысль эта многим показалась фантастической. Во-первых, никто и никогда не устраивал еще обезьяний питомник так далеко к северу — ведь обезьяны обитатели жарких стран. Во-вторых, закупка, содержание обезьян, организация всего дела требовали денег. И, надо думать, немалых. Это был непростой вопрос, если вспомнить, что 1927 год — год создания питомника,— отделяли всего лишь несколько лет от гражданской войны.
Просьба ученых была, однако, поддержана. Большую помощь оказал Нарком здравоохранения Николай Александрович Семашко.
Долго выбирали место для питомника. То, что устраивать его надо в краях, климат которых более всего приближается к тропическому, сомнений не было. Значит, область субтропиков. Черноморское побережье Кавказа, например. Но где именно? Сначала речь шла о Батуми. Здесь всегда жарко, влажно, холодов не бывает, среднегодовая температура +15°, 2000 миллиметров в год осадков.
Часть ученых считала, однако, что лучше всего начать работы по акклиматизации в районе Ленкорани. Но выбор пал на Сухуми. Под питомник было отведено бывшее владение хорошо известного в те времена хирурга и краеведа профессора Остроумова — крутые, заросшие субтропической зеленью склоны горы с необычным названием Трапеция.
...В пятидесятые годы вход в Сухумский питомник был со стороны каменной лестницы. Старые, истертые ступени вели на верх горы, с трудом, казалось, отвоевывая место среди буйной растительности, заполонившей склоны. Магнолии, кипарисы, лавровишня, камфорное дерево, пальмы, заросли олеандра, лавра, османа душистого... Каждый куст, каждое дерево источает свой особенный аромат. Во влажном воздухе запахи смешиваются в пьянящий букет, и в нем, словно первая скрипка в оркестре, царит запах магнолии. Душно. Влажно. Забыть о лестнице — и можно представить, что пробираешься сквозь тропические заросли. А здесь еще в помощь воображению откуда-то издалека, из глубины леса, накатывается тревожный гомон обезьяньего стада.
— Сто двенадцать... Сто тринадцать...— считаю я ступени.
Наконец последний пролет — и лестница оканчивается площадкой. В глубине ее — ворота. Вход на территорию института, которому принадлежит питомник. Раньше институт назывался ВИЭМ — Всесоюзный институт экспериментальной медицины. Теперь ИЭПИТ — Институт экспериментальной патологии и терапии Академии медицинских наук СССР.
Сразу же за воротами начались чудеса. Посреди одной из вольер сидела большая бурая собака и лузгала семечки. Она деловито разгребала насыпанную перед ней кучку семян, выбирала те, что покрупней, забрасывала их в рот и лихо сплевывала шелуху. Я оторопела. «Собака» обернулась. Это была обезьяна. Вытянутая морда ее удивительно напоминала собачью. Вздернутые ноздри придавали обезьяне вид горделивый и независимый.
«Бабушка,— прочла я на табличке перед вольерой,— Вид — павиан плащеносый, или гамадрил».
Из таблички можно было также узнать, что Бабушка — одна из родоначальниц сухумского гамадрильего стада. Вместе с Бабушкой в вольере обреталось десятка полтора ее правнуков — озорных сорванцов-гамадрилят с длинными и любопытными, как у Буратино, носами. В клетке по соседству сидел самец-гамадрил. Плечи его прикрывала роскошная серебристая грива.
— Привет. Ты тоже на практику?
Рядом стоял неизвестно откуда взявшийся Егор. Наш. Биофаковский. С кафедры высшей нервной деятельности. Рядом с ним крутилась рыжая дворняжка.
— На практику. Привет.
— Эх ты-ы-ы... А я скоро уезжаю. Вот жаль. А что будешь изучать?
— Стадные взаимоотношения у обезьян. Способы общения. Выражение эмоций.
— Ах, выражение эмо-оци-ий? Хочешь начать прямо сейчас?
Он подошел поближе к вольере самца-гамадрила, вытаращил на него глаза и широко зевнул. Гамадрила словно ужалили. Он вскочил, резко сдвинул кожу со лба на затылок, да так, что явственно обозначились белые треугольники кожи над веками, и судорожно зевнул.
— Поясняю. Выражение угрозы у самцов-гамадрилов. Эмоция гнева.
Егор снова зевнул. Гамадрил в ответ так распахнул пасть, что ему можно было заглянуть в глотку.
— Обратите внимание на зубы обезьяны, особенно на клыки,— тоном экскурсовода вещал Егор.
Клыки у гамадрила были действительно впечатляющие. Гамадрил и Егор стояли и зевали друг на друга, и я тоже вдруг почувствовала неодолимое желание зевнуть.
— Егор, перестань. Не дразни животное. Ты-то сам что здесь делаешь?
— Курсовую. По цепным рефлексам. Демонстрирую результат.
Он строго посмотрел на собачонку, вертевшуюся около него. Собачонка замерла, тявкнула и подала лапу. Егор сунул ей сахар.
— Стоило, конечно, ехать в обезьяний питомник...
— А я в сравнении, в сравнении. С обезьянами. От низших, так сказать, животных к высшим...
— Ну, если что...
Толпа экскурсантов оттеснила нас от вольеры.
— Значит, так,— заторопился Егор.— Там — дирекция. Там — канцелярия. Все практиканты живут в Директорском доме. Оформляйся и приходи. Да. Имей в виду. Будет собеседование. У директора. Ну, давай...
Он свистнул собачонке и поволок мой рюкзак в гору.
В те годы институтом руководил И. А. Уткин. Человек необычайного обаяния, ума, интеллигентности. Он рано умер, совсем в молодом возрасте, внезапно, от сердечного приступа, оставив по себе добрую память у всех, кто был с ним знаком.
...Директора не было. Собеседование проводил научный сотрудник института Борис Аркадьевич Лапин. Теперь он ученый с мировым именем. Действительный член Академии медицинских наук СССР. Б. А. Лапин уже больше двадцати лет бессменно руководит работой института и питомника. Он вложил много труда и энергии для того, чтобы создать в Сухуми крупный приматологический центр мирового значения. Его доброжелательную поддержку испытали многие из тех, кто посвятил себя изучению обезьян.
Была беседа. Спокойная. Доброжелательная. Борис Аркадьевич выслушал план предполагаемых наблюдений, посоветовал, как их лучше организовать, порекомендовал литературу, порасспросил о Москве, об университетских моих учителях, особо — о Михаиле Федоровиче Нестурхе.
Остаток дня ушел на оформление. Вечером, когда откатила последняя волна посетителей и сотрудники института разошлись по домам, в питомнике стало таинственно и пустынно. Почти без сумерек наступила ночь. Запели цикады. Замерцали во тьме огни светляков. Острее стали запахи. Явственней звуки. Я стояла на террасе Директорского дома и вслушивалась в голоса засыпающего мира.
«Ой-ой-ой-ой...» — разнеслось вдруг в тишине.
«Эва-эва-эва-эва...» — ответил кто-то скрипуче.
— Кто это? — шепотом спросила я у старожилов.
— Гелады. Завтра увидишь.

Первое знакомство

Гелады жили в вольере, в тени старого платана. Самочку звали Суматра. Самца — Целебес. Целебес был размером с крупную собаку. Весил он эдак килограммов под двадцать и был весьма живописен. Сам коричневый, а на груди сердечко розовой кожи. Еще по кусочку розовой кожи над веками. На плечах — шелковистая мантия. На физиономии бросались в глаза мощно выступающие надбровья и круглые челюсти. А нос — будто кто его вмял в глубь лица. Под каждой скулой тоже по вмятине. В общем, типичный гелада-самец. Вот только вместо длинного хвоста с кистью, полагающегося геладам, у него торчал куцый обрубок. В одну из холодных по сухумским понятиям зим Целебес отморозил хвост, и его пришлось ампутировать.
Суматра вдвое меньше своего повелителя. Маленькая, изящная, темно-шоколадного цвета, она была необыкновенно мила. Сердечко розовой кожи на груди у нее периодически вспухало горошинами, и тогда казалось, что среди шелковистой шерсти светится коралловое ожерелье.
Целебес встретил меня угрозой. Туго завернул на крутые надбровья розовую кожу век, со шлепом вывернул наизнанку верхнюю губу, выставил напоказ острые длинные желтые клыки и впился в меня пристальным взглядом. Для большего устрашения он дернулся в мою сторону всем телом и ударил рукой по земле. Я протянула верительные грамоты — кисть винограда и грушу. Суматра в нерешительности оглянулась на Целебеса. Он рыкнул, опять ударил рукой по земле и судорожно зевнул, показывая в затянувшемся зевке огромную красную глотку — в точности, как это проделал на днях самец-гамадрил. Кожа на груди Целебеса побагровела.
«Лам-лам-лам-лам-лам-лам-лам...» — быстро-быстро залопотала Суматра и попыталась обыскать Целебесу гриву. Но тот огрызнулся и одним махом вскочил на полку.

Мрачный тип был этот Целебес. Позже я провела немало часов у вольеры гелад и редко видела его в добром расположении духа. Чаще он злобствовал, срывая ярость на Суматре. Почему он невзлюбил ее? Была она маленькая,
нежная, кроткая. Как бы ни огрызался Целебес, она всякий раз, выждав время, пыталась его обыскать, млела, когда он делал в ответ два-три небрежных обыскивающих движения, словно эхо, отзывалась на все его возгласы. Стоило Целебесу, придя в возбуждение, начать выводить свое утробное «ой-ой-ой-ой», как Суматра тут же откликалась: «Эва-эва-эва-эва». Приговаривала, будто успокаивала. Впрочем, и ее время от времени выводил из равновесия постоянный отказ Целебеса от ласк и дружбы. И тогда она гулко, с закрытым ртом и окаменевшей физиономией стучала зубами.
Особенно плохо приходилось Суматре, когда в клетку запускали Пеогелу — худую, голенастую, длинномордую самку — гибрид между гамадрилом и геладой. Целебес к ней явно благоволил. Делился фруктами. Милостиво позволял себя обыскивать — разбирать волоски на теле. Обыскивал ее сам. Этого было достаточно, чтобы Пеогела всячески притесняла Суматру. И все же не она была дамой сердца Целебеса.
В клетке по соседству жила пара свинохвостых макаков. Вечно взвинченный Нептун и тихая большеглазая его подруга Зулька. Зульке Целебес постоянно оказывал всяческие знаки внимания. Часто подходил к перегородке между вольерами и, шелестя языком, пытался обыскивать ее через ячейки сетки, ежесекундно был готов сразиться из-за нее с Нептуном, и оба они часто и подолгу проводили время в безмолвных, исполненных напряжения и злобы зевательных турнирах.
Напрасно мелодично лопотала Суматра, предлагая Целебесу обыскать его пышную гриву, напрасно Пеогела сердито занимала позицию между Целебесом и сидящей по ту сторону сетки Зулькой, напрасно метала в ее сторону грозные взгляды и пыталась отвлечь Целебеса. Его словно магнитом тянуло к Зульке. Иногда они усаживались друг против друга, подсовывали под разделяющую их сетку руки, сплетали их и надолго застывали голова к голове.

Обезьянья площадка

Постепенно я познакомилась со всеми соседями Суматры и Целебеса.

На просторной бетонированной площадке, всегда залитой солнцем, в клетках и вольерах жили макаки резусы, японский макак, краснолицый макак, зеленые мартышки, павианы анубисы, парочка гамадрилят-подростков, капуцины.
Макаки резусы жили небольшой семейкой. В семье было несколько детенышей, трогательных, круглоголовых, лопоухих, с большими выразительными глазами на морщинистых личиках. Они были ужасные попрошайки. Стоило подойти к вольере, и воздух тут же начинал звенеть от их голосов.
«Оуинк, оуинк, оуинк,— молили они. Казалось, что кто-то проводит ластиком по стеклу.— Оуинк, оуинк, оуинк...»
Малыши протягивали сквозь прутья решетки худенькие, костлявые пальчики и вопрошающе-печально заглядывали в глаза. Удержаться от того, чтобы не одарить их лакомством, было невозможно. Но стоило одному из них заполучить конфету — и куда девались печаль и уныние. Счастливый обладатель добычи, крепко зажав ее в кулаке, стремглав бросался в какой-нибудь дальний угол клетки. Вся орава за ним. Визг, писк, прыжки, немыслимые кульбиты... Малышу резусу ничего не стоит, прихватив конфету ногой, молнией пронестись по потолку клетки вниз головой, перепрыгнуть на жердочку, совершив полуметровый, а то и больше прыжок. Да еще при этом на лету умудриться перебросить добычу под мышку, из ноги в руку или из руки в ногу...
Взрослые макаки резвостью такой не отличались. Они были пугливы, настороженны и по самому незначительному поводу требовали у вожака защиты. Вожак — его звали Умник — отзывался мгновенно. В один прыжок он оказывался на переднем крае событий и бросал врагу — мнимому или настоящему — хриплый боевой клич: «Хр-р-р».
Краснолицый макак жил в одиночестве. Он был тих и печален. Все время сидел нахохлившись в углу клетки и не проявлял к окружающему никакого интереса. С ним пытался было установить дружбу японский макак, клетка которого была по соседству, да ничего у него не вышло.
Из всех обитателей обезьяньей площадки самыми симпатичными существами были, пожалуй, гамадрилята Вик и Аныб. Они жили в одной вольере и отличались большим сходством. Внешне. Отнюдь не в характерах.
Вик был веселый, компанейский малый. Все-то его интересовало, во все он совал свой длинный нос, со всеми пытался установить дружбу. С соседями справа и слева. С семьей сородичей, живших через дорогу,— с ними он устраивал регулярные переклички. С научными сотрудниками, проходившими мимо. Его все любили, и редко кто проходил, не наградив лакомством или не потрепав за любопытный нос.
Как-то я принесла малышам зеркало. Увидев собственное отражение, Вик потянулся к нему и дружелюбно залопотал: «Лам-лам-лам-лам-лам». Так обычно гамадрилы дают понять сородичу, что они не прочь подружиться. Надо было видеть, какая оторопь взяла Вика, когда он ткнулся носом в холодное стекло. Он заглядывал за зеркало, водил позади него рукой и все не мог взять в толк, где же он, этот сородич.
Аныб — полная противоположность Вику. Всего боялся, по любому поводу хныкал и, чуть что, бросался искать защиты у Вика, хотя были они ровесниками. Зеркала и незнакомого зверя в нем он испугался невероятно. Съежился, попятился, завопил не своим голосом, кинулся к Вику, крепко обхватил его и только тогда успокоился.
Зеленые мартышки напоминали мне мальчишек-сорванцов. Они гурьбой носились по вольере, быстрые, ловкие, любопытные, шумно откликались на все события и часто ссорились, ни во что не ставя своего вожака.
У зеленой мартышки элегантный вид. У нее черная мордашка, белые усы и баки, зеленая шапочка на голове. Плечи, спина и хвост зеленоватые, а брюшко светлое. Шерстка густая, короткая, мягкая. Величиной зеленая мартышка с крупную домашнюю кошку. Только хвост у нее подлиннее. Кстати, ни у одного вида мартышек нет цепкого хвоста. Висеть на хвостах могут только некоторые из американских обезьян. Мартышки — никогда.
Ближе всего к вольере зеленых красавиц стояла клетка с капуцинами. Мартышки не упускали возможность, привстав на ноги и вытянув шеи, заглянуть к соседям. Я разделяла их любопытство. Капуцины в Сухумском питомнике были тогда единственными представителями американских обезьян.

Кларик и Клара

Капуцинов было двое. Кларик и Кобра. Не знаю, кто придумал для самочки такое ядовитое имя. Нам оно не нравилось, и все практиканты звали подружку Кларика Кларой. Мы часто поддразнивали обезьян: «Кларик украл у Клары кораллы...» Они не обижались.
Кларик более всего любил ловить мух. У него была своя отработанная метода их ловли. Обычно Кларик взбирался на обрубок дерева в углу клетки, прикручивался к нему своим цепким хвостом и, присев на корточки, начинал то одной, то другой рукой подсекать надоедливых насекомых. Жертву он долго осматривал, потом аккуратненько, двумя пальчиками отрывал ей голову и отправлял в рот.
Клара была ленивица. Помню, когда я подошла к ним впервые, она лежала, развалясь, в тени и время от времени расслабленно шлепала ладошкой по луже рядом с поилкой. Проводив взглядом веер брызг, она облизывала мокрые пальцы и снова хлопала пятерней по луже.
Я нарушила идиллию. Новое лицо. Новый, слишком белый халат. А может, последняя капля, переполнившая чашу терпения,— сколько можно глазеть. Всех обитателей обезьяньей площадки показывали экскурсантам. Каждый день мимо обезьян проходили сотни людей. И хорошо, если бы проходили спокойно. А то почти каждый не удерживался от того, чтобы не подразнить животных. И вот, похоже, все раздражение, накопившееся у обезьян, рухнуло на меня.
Кларик отскочил в глубь клетки, припал на руки, пружинисто качнулся из стороны в сторону, угрожающе вытаращил глаза и выпрямил хвост трубой. Потом он сердито чирикнул, свернул хвост кольцом и бросился на сетку. Клара — за ним. Они висели на сетке напротив моего лица, потрясали ее руками и ногами, щерили зубы и сердито взмяукивали. Я не мешала им. В конце концов, каждый получил свое. Обезьяны разрядились, а я разглядела их как следует.
Капуцины — обезьяны не очень крупные. Сантиметров пятьдесят тельце вместе с головой. Почти такой же длины лохматый цепкий хвост. Весят они два-три килограмма. Самое приметное во внешности капуцина — подвижная темная шапочка на голове. Из-за нее обезьяны и получили свое название. Капуцины — это монахи ордена капуцинов.
Монахи обязательно носили грубые одеяния и непременно с капюшоном. Должно быть, человеку, давшему обезьянам это название, их черная шапочка на голове и черные потоки шерсти вдоль щек напоминали монашеский капюшон. У некоторых видов капуцинов шерсть на голове торчит двумя рожками. И потому другие натуралисты назвали капуцинов фавнами — в честь мифического лесного существа. Оба названия утвердились в науке. Кларик и Клара принадлежали к виду бурых черноголовых капуцинов, или фавнов.
Обезьяны быстро привыкли ко мне и только иногда в приступах раздражительности брызгали на меня водой, зачерпывая ее ладошкой из поилки. У Кларика были свои любимые развлечения. Зацепив хвостом миску, он часто таскал ее с грохотом за собой. Экскурсантов это веселило невообразимо. И мне иногда казалось, что Кларик проделывал свой номер специально, в расчете на публику.
Вот такой была эта компания, в которой много лет назад я начала изучать обезьян. Позже к ней добавились саймири, мандрил, мартышки гусары, бабуин, мартышка мона. Одно время в питомник завезли несколько шимпанзе. Жила здесь несколько лет пара гориллят. Коллекция обезьян при Сухумском питомнике дает хорошее представление о многообразии видов этих животных. И все же это лишь малая толика от общего числа видов огромного и многоликого племени обезьян.


ОГЛАВЛЕНИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ. Я. Я. Рогинский ............................... 3

Часть I. МНОГОЛИКИЙ МИР ОБЕЗЬЯН

Глава первая ........................................................... 6
Глава вторая .............................................................. 18
Глава третья ............................................................... 34
Глава четвертая ......................................................... 66

Часть II. СОСЕДИ ПО ЭВОЛЮЦИИ

Глава первая .............................................................. 100
Глава вторая .............................................................. 113
Глава третья ............................................................... 136

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ................................................................. 187

Фотоиллюстрации к книге