В. Фёдоров "Летящие к северу"
Главная Библиотека Форум Гостевая книга

Глава седьмая

МАЛЬЧИКИ И ДЕВОЧКИ

В тот год, когда появились на свет гагачата, август на Белом море был необычный. Дожди выпадали редко, и многие речушки и ручьи, берущие начало из болот, обмелели и пересохли. Было жарко. Воздух был наэлектризован, и ощущение приближающейся грозы поддерживало какое-то беспокойное состояние в окружающем. Прилетали, клубясь, облака, гремел гром, и необыкновенно крупные капли дождя принимались весело барабанить по листьям, но задувал ветер, рвал облака в клочья и уносил дальше на северо-восток. Дождь, долгожданный дождь, налетевший несколько минут назад со свистом ветра и тревожным шумом лесных звуков, вдруг прекращался, и в разрывы облаков пробивалось солнце. Теплые подушки мхов, слегка обрызнутые дождем, дымились испарениями, и в воздухе становилось нестерпимо душно. Природа казалась больной — она рвалась разразиться долгими ливнями и выплакать нестерпимое напряжение, дымным маревом висевшее над болотами и землей. Но сил не хватало, и она металась в жару, задыхаясь, мучая себя и других.

Звери и птицы в лесу и на воде были неспокойны. Даже крикливые и надменные чайки притихли. Высоко в небе медленно кружили орланы. Круто изменив маршрут, старая гага повела свой выводок к лудам в открытое море.
Гагачата настолько подросли, что могли не бояться морских чаек. Издали гагачат трудно было отличить от взрослых уток. Пух у них совершенно исчез, и оперение стало похожим на оперение мамы и Слирри. Оно было лишь слегка темнее, без резких штрихов на крыльях. А у Тяпа и Чапа на крыльях появились белые перышки. Правда, присмотревшись, гагачат даже издали можно было узнать по посадке в воде — они держали хвост выше, чем взрослые гаги, и сидели не так глубоко. И вели они себя часто по-детски: все так же много дурачились и спорили. Но уже выделялся серьезностью Чап, неукротимостью — Тяп, добродушием — Чип, остроумием — Ябеда. Уже к их спорам с интересом прислушивалась мама, а Слирри охотно принимала в них участие. Но иногда это все куда-то пряталось, исчезало, и они снова становились малышами. В одну из таких минут Чип спросил:
— Мама, а почему это у Чапа и Тяпа есть белые перышки на крыльях, а у нас с Ябедой нет?
— Потому что мы красивые, — вставил Тяп.
— И потому что мы чистые, — поддержал шутку Чап.
Ябеда приготовился отпустить ответную колкость и даже открыл клюв... но, увидев смущение Слирри, которая вопросительно взглянула на маму, удержался. А мама помолчала и ответила нечто такое, что совершенно поразило гагачат.
— Видишь ли, Чипик, — начала мама, — я давно ждала, что кто-нибудь из вас обратит на это внимание. Это сделал ты. Но ты даже понятия не имеешь, какой огромной важности вопрос ты задал. Это не простые перышки... — Тут она сделала паузу, а гагачата теснее обступили ее, ловя каждое слово: уж очень серьезно говорила мама, и было заметно, что даже Слирри слушает внимательно и с интересом ждет продолжения. — Да, дети, — продолжала мама, — эти белые перышки говорят о том, что из Тяпа и Чапа вырастут гаги, которые когда-нибудь будут отцами. А отсутствие белых перышек на крыльях Чипа и Ябеды говорит о том, что когда-нибудь они станут матерями. Как, например, я или как будет в следующем году Слирри.
— Значит, мы с Ябедой девчонки? — ахнул Чип.
— Конечно, — ответила мама,
— А Чап и Тяп — мальчики? — спросил, почему-то вздохнув, Ябеда.
— Мальчики, — подтвердила мама. — А когда они вырастут, то станут гагунами.
— Вот это да! — изумился Тяп. — Я еще понимаю — Ябеда, но что Чип будет девчонкой, никогда бы не подумал!
— Подумаешь, какой мальчишка нашелся! — надулся Чип.
— Ах, дети, дети! — поспешила вмешаться мама. — Вы далее сейчас ведете себя как маленькие. Не все равно,
мальчик или девочка, лишь бы вы были добрыми и никогда не покидали друг друга в беде. Я надеюсь, дети, что вы понимаете, что ничего не изменится в вашей жизни, пока вы не станете взрослыми. Поэтому делить вас на мальчиков и девочек никто не будет. Для меня и Слирри вы — просто наши дети. Единственно, что я позволяю вам сделать, — это называть друг друга в соответствующем роде. Тогда Чапа и Тяпа по-прежнему надо называть «он», а Чипу и Ябеде можно говорить «она». Заметьте, что Ябеде даже имя менять не придется — Ябеда Ябедой и останется. А Чипа правильнее называть теперь Чипи.
— Мама, — не утерпел Тяп, — а как звали бы меня, если бы я оказался девочкой?
— Тебя, Тяп, пришлось бы называть Тяпой, а если бы девочкой оказался Чап, то его звали бы Чапа. Гагачатам специально стараются дать односложные имена, чтобы их легче было потом в случае необходимости переделать. Вы подумайте, как удобно: сначала всех малышей называют «он», потому что гагачонок или утенок — «он», а потом, если оказывается, что из утенка вырастает утка, достаточно к прежнему имени прибавить «а» или «и». Не правда ли, все довольно просто? — закончила мама вопросом.
— Интересно, — Чап первый раз задал вопрос, — а как звали тебя, Слирри, когда ты была маленькой?
— Меня, Чап, так и звали — Слирри. У нас была мама, которая всем своим детям давала имена, не требующие переделки. Так же, как произошло с Ябедой.
— Как же звали твоих братьев и сестер, Слирри? — полюбопытствовала Ябеда.
— У меня был брат Скотти и сестренка Слегги. А Клоппи погиб, когда был совсем маленький. Его утащил орлан. Мы так и не узнали, кем он был — мальчиком или девочкой.
— А у нас был Ляп, Большой Ляп. Но ему не повезло — его утащила ворона, — сообщила Чипи.
— Вот интересно, кем вырос бы Ляп! Если девочкой, то его звали бы сейчас Большой Ляпа, — мечтательно произнес Тяп.
— Не «Большой Ляпа», а «Большая Ляпа», — поправила Ябеда.
— Но Ляп вырос бы и стал мальчиком, — убежденно сказала Чипи. — Он был такой большой!
— Тебе же говорили, Чипи, что это только так казалось: Ляп был маленький, — поправил Чап.

— Все равно мне кажется, что из Ляпа получился бы замечательный мальчик. «Большой Ляп» — это звучит!
— Послушай, мама, — вдруг спохватился Чап, — а почему мы не видим наших отцов? Куда деваются гагуны?
— Вы их скоро увидите, дети, — ответила мама. — Просто вы еще очень мало живете на свете. Мы, гаги, прилетаем весной с севера вместе с вашими отцами. Но вы еще ничего не знаете о линьке гаг. Поэтому я сначала расскажу о линьке, и вам станет ясно, куда и зачем
улетают ваши отцы летом. Дважды в год линяют гаги. Причем гагуны и утки линяют в разное время. В течение линьки у птицы полностью меняются пух и перо. А когда выпадают перья на крыльях и хвосте — маховые и рулевые, — то птица теряет способность летать. Первый раз гагуны линяют с начала июля до конца августа. Поэтому уже в середине июня, то есть как раз в то время, когда появляетесь на свет вы, ваши отцы собираются в стаи и отлетают далеко, в открытое море. Улетают гагуны ночью, незаметно. Сменив перо, они в начале сентября снова возвращаются. Но к этому времени вырастаете вы, и мы все, вместе с отцами, улетаем зимовать на север. Поэтому сейчас, Чап, ваши отцы плавают в открытом море и ждут, когда у них отрастут перья на крыльях.
— А когда отцы линяют второй раз? — спросила Ябеда.
— Второй раз линька происходит неполная, и она растянута у отцов с осени до декабря, а у нас, уток, даже до марта месяца. Все перо и пух меняются так медленно и постепенно, что мы почти не замечаем неполной линьки.
Гораздо важнее полная линька у нас, уток. Она растянута с середины июня до начала сентября, то есть как раз происходит в то время, когда появляетесь и растете вы. Но в июне у нас сменяется только пух, в июле — начале августа — кроющее перо на боках и спине, а в конце августа — начале сентября одновременно выпадают маховые перья на крыльях и рулевые — на хвосте. Так что, дети, скоро мне и Слирри придется плохо, и мы некоторое время не сможем летать. Но именно в это время начнете летать вы, и я надеюсь, что вы будете беречь нас так же, как мы бережем вас, — закончила мама. — Не правда ли, дети?
— Конечно, мама! — горячо сказал Чап. — Мы будем всегда рядом!
— И мы не дадим вас в обиду, — подтвердил Тяп.
— А от кого нужно будет вас защищать? — спросила Ябеда.
— Ах, Ябеда, боюсь, что от наших врагов вы не сможете защитить не только нас, но и себя. Для нас опасны только орлы и человек. Когда я просила поберечь нас со Слирри, — пояснила мама, — я имела в виду совсем, совсем другое.
— Мы будем себя хорошо вести, — сказал Чап.
— И слушаться, — подтвердила Чипи.
— Вот это как раз то, что нам больше всего нужно. Правда, Слирри?
— Конечно, сестра! Будет замечательно, если дети не наделают нам в это время хлопот.
— Но мы же будем почти совсем взрослыми! — воскликнул Тяп.
— Вот в том-то и беда, что вы будете казаться себе взрослыми, — вздохнула мама. — Но вы еще долго будете только большими детьми и будете ужасно смешными, играя во взрослых. Вы взгляните на Слирри, вашего замечательного друга и защитника, и помните, что даже она станет вполне взрослой только весной следующего года! Помните об этом и не воображайте себя взрослыми.
— Есть не воображать себя взрослыми! — крикнул Тяп и нырнул.
— Мы не будем из себя воображать! — крикнула Чипи и нырнула за Тяпом.
— И никогда, никогда не будем взрослыми! — пискнула, ныряя, Ябеда.
— Во всяком случае, до конца! — пообещал Чап, ныряя последним.
Оставшиеся на поверхности мама и Слирри взглянули друг на друга и улыбнулись.
— Дети, — покачала головой мама, — еще настоящие дети!

Глава восьмая

ГОРБАТЫЕ ЛУДЫ

Луды, на которые приплыл выводок, оказались двумя небольшими островками из камня, с берегами, круто обрывающимися в воду. Островки были разделены узеньким проливом в несколько метров шириной. Издали они были похожи на огромного сгорбленного зверя, готовящегося к прыжку. Вблизи рассекающий их пролив становится заметен, и от этого казалось, что кто-то исполинским ножом рассек зверя пополам и он вовсе не готовится напасть, а просто скорчился от невыносимой боли. И голова его на длинной шее — черный, гладкий камень на единственном мысу — опустилась бессильно в море. Горбатый умирающий зверь вздрагивает от удара волн и, горбясь еще больше, кажется беспомощным и жалким.
— Мрачноватое местечко, Слирри, не правда ли? — произнес Тяп.
Но Слирри промолчала, внимательно присматриваясь к приближающимся островам.
Каменные луды с отполированными водой берегами казались неприступными. Но мама вела себя уверенно и решительно плыла к узкому проходу.
— Мама, ты была когда-нибудь здесь раньше? — снова спросил Тяп.
— Да, Тяп. И много раз. Я всегда старалась быстрее добраться до Горбатых луд. Здесь спокойно и почти совсем безопасно.
Спустя некоторое время выводок вошел в глубокий узкий пролив, разделяющий островки, и мама свернула к берегу одного из них. Скоро стала видна ложбинка, заросшая можжевельником и вороникой. В этом месте камни образовали целый каскад острых мелких уступов, сбегающих к воде, по которым можно было выбраться на берег. Чуть выше, в трещинах берега, оставшихся в местах выпадения камней, было много ниш, образовавших хорошо укрытые, защищенные с трех сторон площадки — каменные норы. Некоторые из них были довольно глубоки. С четвертой стороны, выходящей в пролив, норы были прикрыты от ветра крутым берегом второго островка.
— Не правда ли, сестра, идеальное место для гнездовий? — сказала Слирри, указывая на ниши. — Они надежно укрыты от ветра.
— Да, Слирри, — согласилась мама. — Они хорошо защищены. К сожалению, эти острова облюбованы чайками, которые здесь выводят птенцов. К тому же многие из ниш слишком близко расположены к воде, и во время непогоды их заливает... На своей памяти я помню случай, когда гнезда нескольких гаг, рискнувших выводить здесь птенцов, были смыты во время сильного шторма.
— А более высоко расположенные ниши? — спросила Слирри, которую как будущую мать особенно волновали вопросы, связанные с выбором места для гнезда.
— Более высокие ниши, — пояснила мама-гага, — хуже защищены от ветра и, что гораздо важнее, от разбойничьих глаз воронов, которые иногда парами залетают на луды поживиться кладками. Ворон я здесь не встречала, наверное, потому, что Горбатые луды довольно далеко от берега лежат в море, но вороны сюда залетают. Понимаешь, Слирри, это очень удобное место именно для таких гагачат, как наши. Они уже достаточно велики, чтобы, не опасаться чаек, воронов и сильной волны. В непогоду здесь бывает просто жутко. Зато на Горбатых лудах много корма, при малых водах прямо по мысу появляется третий островок — корга, на котором вдоволь всего. И, наконец, Горбатые луды лежат на пути осеннего отлета гаг к местам зимовок. Мы очень рано, первыми, добрались сюда, но скоро здесь появится много выводков, а позже — и пролетных стай, к одной из которых присоединимся мы и улетим на север.
— Значит, мы будем жить на этих лудах долго-долго, до самого отлета? — спросил Чап.
— Да, Чап, эти островки для нашей семьи — последнее прибежище перед отлетом. Здесь мы останемся до тех пор, пока вы не начнете летать, а мы со Слирри не закончим линьку. В общем, — пошутила мама, — через некоторое время вы здесь научитесь летать, а Слирри и я на некоторое время разучимся. Поэтому советую вам, дети, получше познакомиться с островками и их окрестностями, соблюдая, разумеется, обычную осторожность.
Мама, отряхнувшись, первая вылезла на берег и стала медленно подниматься вдоль ложбинки. За нею следовала вся семья. Ковер из вороники был необыкновенно густ и приятно пружинил под лапками, а ягоды вороники поблескивали черным узором на ковре.
— Мама, а нам можно наесться этих ягод? — спросила Чипи.
— Конечно. Это даже полезно, хотя и не очень вкусно. Нам, гагам, приходится их есть ранней весной, когда мы насиживаем кладки и у нас так мало времени остается на еду. В это время мы не особенно разборчивы в еде, а вороника всегда под боком; в лесу ее тоже много. К тому же перезимовавшая вороника более вкусна и, говорят, полезна, — объяснила мама.

Вообще мама сегодня была необыкновенно разговорчива. Это заметили все гагачата.
А Слирри наоборот — молчалива и задумчива. Может быть, все, что рассказывала старая гага, больше предназначалось для Слирри! Ведь следующей весной Слирри предстояло начинать самостоятельную жизнь, и Мама-гага, деликатная и умная, рассказывая, просто давала ей советы. Недаром Горбатые луды, представлявшиеся издали такими неприветливыми, после объяснений старой гаги показались надежными и даже красивыми.
— Может быть, Слирри в следующем году приведет сюда своих детей, — шепнула Чипи Ябеде.
— Я бы непременно так и сделала, — тоже шепотом ответила Ябеда.
Тем временем выводок поднялся на вершину острова. Здесь дул ветер и было довольно неуютно, но красиво. Берег, туманный и расплывчатый, казался очень далеким, а море, со всех сторон наступающее на луды, — огромным и беспокойным. Сверху было видно, как волны ряд за рядом бороздят его поверхность и с шумом разбиваются на тысячи цветных осколков о каменные бока островков. Тогда в пене и брызгах на миг можно было увидеть радугу, рождающуюся и умирающую с каждой новой волной. Большим бурым пятном проступала мель на месте появ-
ляющегося в отлив третьего островка — мель казалась рыжей от фукусов, которыми были сплошь покрыты ее камни. На мели летящие с моря волны вспенивались и неслись дальше на каменную голову зверя уже сломанными, смешавшимися, нестройными рядами крутых гребней. И каждая волна была не похожа на остальные.
— На море можно смотреть очень долго, ведь оно всегда разное, — сказала мама, — и всегда красивое, если не бывает страшным.
Во все глаза смотрели гагачата на море, которое упиралось в горизонт и которому не было конца и края. Мир был велик, и скоро они улетят далеко-далеко, чтобы увидеть его собственными глазами.
Молчание прервала мама, сказав шутливо:
— Не пристало гагам украшать собой макушки островов. Как правило, мы этого никогда не делаем. Налети в это время орлан, и одному из нас придется плохо: спрятаться здесь негде. А опытная гага всегда оставляет по крайней мере один путь для отступления, чтобы воспользоваться им в минуту опасности. Здесь его нет, поэтому марш все вниз! — скомандовала она.
И вся семья поспешила вернуться к воде.
— Мама, а мы пойдем на второй остров? — спросил Тяп.
— Если вы захотите, дети. К сожалению, на второй остров нельзя попасть из пролива. Там слишком отвесный берег. Чтобы туда попасть, надо выйти из пролива, и тогда можно забраться на него с другой стороны. В плохую погоду нельзя выйти на остров, не рискуя быть разбитым волной о его берега. Когда вы начнете летать, это сделать будет проще. Но сейчас туда можно добраться только морем, если вы, конечно, хотите.
— Хотим! Хотим! Ты же сама нам советовала хорошенько познакомиться с Горбатыми лудами!
— Ну что ж! Тогда — вперед! — Мама первая соскользнула в воду.
За ней последовали остальные. Как только они вышли из пролива, их подхватила волна, и они поплыли вокруг
островка, то высоко взлетая вверх, то проваливаясь вниз. Довольно быстро они добрались до места, где можно было высадиться на берег. Но даже здесь сделать это было довольно трудно. Не обошлось без приключений. Набежавшая волна смыла Тяпа, который замешкался у самого берега. Смешно махнув крылом, Тяп пытался сохранить равновесие, но волна опрокинула его на бок и, отступая, потащила за собой. Правда, уже в следующий момент Тяп, оседлав новую волну, благополучно вылез на берег, делая вид, что ничего не произошло. Тяп втайне надеялся, что никто не заметил его плачевного положения. Но не тут-то было! Разве могла Ябеда пропустить такой удобный случай! Сочувственным голосом, она обратилась к Тяпу:
— Было не очень больно, Тяп?
— Нет, — односложно ответил Тяп, страстно желая, чтобы она замолчала.
— А мне показалось, что ты больно ударился головой, Тяп, — тянула Ябеда.
— Не ударился, — снова односложно ответил Тяп.
— Это очень хорошо, что ты не ударился головой. Слабые места надо беречь. А ногу ты, случайно, не подвернул?
— Нет, ногу я не подвернул, — ожесточился Тяп. — И крылья у меня, сестричка, тоже в порядке. И вторая нога тоже. И шею удалось спасти. И вообще со мной ничего особенного не произошло. Что еще ты хочешь услышать, Ябеда?
— Ничего, Тяп. Не понимаю, почему ты кипятишься. Я ведь только спросила...
— Вот и помолчи. Считай, что я тебе ответил на все вопросы вперед. Добавлю еще, что моя жизнь вне опасности.
— Ну и очень хорошо. Я ведь всегда волнуюсь, глядя на тебя. Уж больно ты неловкий, Тяп. И нервный.
— А вот сейчас посмотрим, кто из нас более ловкий! — крикнул Тяп и в два прыжка оказался возле Ябеды.
— Мама, — немедленно пожаловалась Ябеда, — а Тяп дерется!
— А вот и врешь! Я просто подошел спросить, нравится ли тебе остров.
— Он ведь тебя правда еще не клюнул, — подтвердила Чипи.
А Чап подвел итог:
— Один — ноль в пользу Тяпа.
— Но собирается... — затянула Ябеда.
— И правильно сделает, — рассмеялась Чипи. — Ты этого заслужила.
— Я девочек не обижаю! — Тяп принял важный вид и отошел в сторону.
— Два — ноль в пользу Тяпа, — громко произнес Чап.
— Ах, Ябеда, — укоризненно сказала Слирри, — ты опять дразнишь Тяпа! Почему бы тебе не переключиться на других?
— А мне других не хочется. Во-первых, потому, что Тяп у нас такой умный и так живо на все реагирует! А во-вторых, он сам сказал, что не обижает девчонок. А Чипи и Чапа только зацепи — они сейчас полезут в драку, — рассмеялась Ябеда.
— Обязательно, — подтвердил Чап. — Всегда буду рад тебя клюнуть.
— И Чипи клюнет, правда? — спросила Ябеда.
— Нет, я ущипну, — поправила Чипи. — Но зато очень больно.
— Вот видишь, Слирри! Выхода не остается. Поневоле приходится за всех отдуваться Тяпу. — И Ябеда, прикрыв глаза, нараспев затянула: — Бе-едный Тяп! Бе-е-едненький! — Но тут же громко вскрикнула: «Ой!», потому что Тяп, подкравшись сзади, клюнул ее в затылок.
Чипи и Чап громко расхохотались, а Тяп объяснил:
— Сейчас Ябеда будет притворяться, что я ее клюнул. Стыдно, Ябеда! Ты ведь только что сама сказала Слирри, что я девчонок не обижаю. Это слышали все. Поэтому, если ты будешь жаловаться, то тебе никто не поверит.
— Никто, — подтвердила Чипи.

— Истинная правда — никто, и три — ноль в пользу Тяпа, — торжественно заключил Чап.
— Конечно, набросились все на беззащитную девочку! — пожаловалась Ябеда.
— Объявляю перемирие, — твердо сказала Слирри. — Просили маму показать вам остров, а сами дурачитесь. Стыдно! Посмотрите лучше вокруг!
Этот островок был больше и выше первого. И то ли оттого, что здесь меньше было растительности, то ли потому, что нагромождения голых каменных глыб делали его похожим на бастион, весь остров выглядел неуютным и заброшенным.
— А мы поднимемся выше? — спросила Ябеда.
— Не стоит, дети. Там нет ничего заслуживающего внимания. Только камни, камни, одни камни. Даже вороники мало. Зато чайки этот островок любят больше первого. Ведь они не строят гнезд и откладывают яйца в ямки, ложбинки, а иногда — прямо на камни. Впрочем, на этих лудах иногда встречаются гнезда чистиков и куликов-сорок. Весной здесь стоит несмолкаемый гвалт от крика чаек и куликов. В это время на Горбатые луды не рискует залетать даже могучий орлан. Чайки клюют его в воздухе, преследуя, долго гонят его от луд.
— Как, же они не боятся орлана? — удивилась Чипи.
— Орлан очень велик и поэтому неповоротлив в воздухе. Ему трудно увертываться от чаек, которые летают превосходно. Вот ему и достается. Конечно, если орлану удается схватить любую птицу, у нее нет надежды на спасение. Но в воздухе он бессилен против маленьких увертливых птиц. К сожалению, мы, гаги, довольно неповоротливы и поэтому часто попадаем в когти орлана. Давайте спустимся вниз, дети. Скоро начнется отлив, и вы познакомитесь с литоралью Горбатых луд.
Гагачье семейство благополучно спустилось в воду и снова поплыло к проливу. Между тем вода заметно пошла на убыль, и, когда они, миновав пролив, проплыли вдоль подветренной стороны острова к мысу, из моря на месте бурого пятна показались корги.
Каменистая мель, заросшая фукусом, оказалась сказочно богата разнообразной едой. Здесь было все, и в несметном количестве.
— Вот это да! — воскликнула Ябеда. — Здесь так всего много, что может хватить даже Тяпу.
— Может быть, у тебя здесь будет меньше времени и ты не будешь приставать к другим со своими нелепыми остротами, — парировал Тяп.
— А когда же мы будем играть? Нельзя же все время есть! — сказала Чипи. — А то мы растолстеем и никогда не научимся летать. Правда, Слирри?
— А вы еще смеете говорить, что выросли и уже не маленькие! — воскликнула Слирри.
— Конечно, мы большие, — гордо подтвердил Тяп. — А разве не так, Слирри?
— А по-моему, вы просто маленькие, противные и ужасные драчуны!
— Почему же ужасные? — спросила Ябеда.
— А я знаю, почему Слирри так говорит о нас! — громко крикнул Тяп.
— Почему? — с интересом спросила Слирри.
— Потому что ты нас любишь! — выпалил Тяп. Слирри рассмеялась:
— Именно поэтому, Тяп! Ты попал в самую точку.

Глава девятая

ГИБЕЛЬ ТЯПА И ЯБЕДЫ

Две недели провел выводок на Горбатых лудах, и были эти две недели прекрасны. Целыми днями шныряли гагачата между островами, изучали вдоль и поперек их окрестности, а к вечеру, на ночлег, забирались в каменные ниши. Надежно укрытые от дождя и ветра, дремали гаги, прислушиваясь к шуму прибоя.
Гагачата заметно окрепли и даже перелетали с места на место. Правда, совсем понемногу. Но с каждым днем это расстояние увеличивалось. А вот мама-гага и Слирри, наоборот, избегали летать. Как-то утром Чап, обнаруживший плавающие в воде большие утиные перья, поинтересовался, откуда они взялись.
— Из моих крыльев, Чап, — спокойно ответила Слирри, и деликатный Чап не стал задавать больше вопросов.
Стало ясно, что наступил самый ответственный период линьки — мама и Слирри меняли маховые перья. Гаги стали бескрылыми и беспомощными. Они нервничали, хотя и пытались это скрыть. В эти дни гагачата старались не доставлять хлопот взрослым. Зато когда они были уверены, что их не видят, Ябеда немедленно начинала задирать Тяпа, Чипи норовила кого-нибудь ущипнуть, и даже всегда серьезный Чап дважды столкнул Тяпа с берега в воду.
Ничто не предвещало беду, которая в один день разрушила благополучие и счастье гагачьей семьи.
В тот день стояла тихая, солнечная погода. Гаги кормились на каменистой мели. И вдруг мама насторожилась и обратилась в слух. Где-то далеко, далеко и непрерывно пела оса. Но старой гаге хорошо, слишком хорошо был знаком этот звук. Это был мотор, и он нес человека, На горизонте появилась черная точка, которая быстро росла.
— Скорее! Скорее! За мной! — крикнула мама и быстро поплыла к островам, чтобы уйти от глаз человека, спрятаться за камни: она надеялась, что человек не заметит их и проплывет мимо.

Мама надеялась, что человек не заметит их и проплывет мимо.

Гагачата не вполне сознавали нависшую над ними опасность, но встревоженный вид матери внушил им страх. Даже Слирри, обычно невозмутимая и решительная в минуты опасности, казалась очень испуганной и непрерывно подгоняла утят:
— Скорее! Скорее! Скорее! Если вам дорога жизнь!
Когда гаги приблизились к первому островку, черная точка превратилась в лодку, и было видно, что в ней сидят два человека. Гаги скрылись за островом и не могли уже видеть, как лодка вдруг изменила курс и повернула прямо к проливу Горбатых луд. Не подозревая об этом, старая гага вела свою семью в пролив с другой стороны. Возможно, люди просто не хотели идти через мели северной оконечности луд и знали, что проход между островками глубок и безопасен; а возможно, они видели, как гаги спешили укрыться за островом, и свернули в пролив, чтобы отрезать им путь, — кто знает! Но так или иначе, лодка и гагачья семья, разделенные островком, стремительно сближались.
Первой в пролив ворвалась лодка и понеслась, прижимаясь к правому берегу. Гаги слышали рев мотора — он выл оглушительно и стучал, как исполинское сердце. Казалось, Горбатые луды ожили и превратились в раненого зверя, вздрагивающего от рева, рожденного внутри его каменного тела. Растерянные, охваченные страхом утки, собрав все силы, бросились к спасительному проходу — и в тот же миг оттуда выскочило чудовище.
...Сверкнула молния, страшный удар грома заглушил шум черного сердца, и свинцовый дождь хлестнул по утиной семье. В то же мгновение гаги нырнули, и только Тяп, вздрогнув всем телом, ткнулся головой в воду и остался на месте. Лодка описала полукруг и подошла к покачивающемуся на волнах Тяпу. Человеческая рука ловко подхватила его на полном ходу и швырнула на дно лодки.

Первой довольно близко от лодки вынырнула Ябеда. Острая боль в ноге росла, становилась нестерпимой, мешала нырять. Ябеда видела, как, резко развернувшись, лодка бросилась к ней. Снова блеснул огонь, раздался удар, и что-то обожгло бок и спину. Собрав все силы, движимая отчаянием и ужасом, Ябеда снова нырнула. То там, то тут на воде появлялись головы других гаг. Набрав воздуху, они снова ныряли, удаляясь от лодки под водой. Но человек не интересовался остальными утками — он видел, что ранил вторую утку, и он хотел ее добить. Человек сделал что-то с мотором, отчего тот завыл ниже и глуше, а лодка стала медленно описывать круги около места, где нырнула Ябеда. Издали было видно, что в лодке во весь рост поднялся человек и, держа наизготове «молнию», внимательно смотрит на воду. Ябеда вынырнула неожиданно со всем рядом с лодкой, за спиной стоящего человека. Второй, сидящий на корме, что-то крикнул, и стоявший спиной обернулся. Он вскинул ружье, но Ябеда, теряя сознание, все же успела нырнуть. Красный туман заливал ей глаза и подбирался толчками к голове. Ябеда делала отчаянные усилия, пытаясь от чего-то уплыть, но тьма приближалась быстрее и, догнав, окутала сознание и погрузила в небытие. Тогда Ябеда перестала двигаться и неподвижным телом всплыла на поверхность. Человек снова вскинул ружье, но, присмотревшись, опустил. Лодка подошла к тому, что было недавно задиристой, шаловливой Ябедой, и та же рука, страшная и равнодушная, вытащила мертвую гагу из воды. После этого лодка сделала круг, мотор взревел, запел натужно и высоко, и лодка рванулась и понеслась дальше, быстро удаляясь от острова. Черное сердце стучало и катилось дальше, а горбатый умирающий зверь с разорванной грудью и потерянным сердцем, скорчившись, снова застыл в камне. Прошло совсем немного времени, скрылась с горизонта лодка, и снова наступила тишина. Даже море, вечно враждующее с каменным зверем, теперь, лаская, лизало его бока и шептало об успокоении. Ярко светило солнце, небо было высоким и синим, дул с моря легкий теплый ветерок, и от этого казалось, что надо подождать совсем немного — и все окажется неправдой, просто дурным сном, и что вовсе не было лодки и этого страшного дня.
Но был день и была смерть.
Никому не постичь глубин отчаяния матери, потерявшей своих детей. И никогда не примирить с рассудком нелепость случайной беды.
Снова собралась вместе утиная семья. Они вернулись друг к другу, беспомощные и истерзанные, вернулись за теплом и нежностью. Чап и Чипи вернулись в свою семью взрослыми, и не хватало им только крыльев, чтобы могли они взлететь. В этот день кончилось их детство. Слирри, осунувшаяся и постаревшая, упорно смотрела в сторону. Неестественно застывшей вернулась старая гага, и глаза ее, обычно добрые и внимательные, казались теперь хрусталиками, через которые с очень далекого расстояния смотрит на мир, стараясь от него отдалиться, хрупкое и недоумевающее существо. Молча собрались они и долго бесцельно плавали, кружась на месте. Казалось, каждый из них, погруженный в свои мысли, силится что-то понять и вот-вот уплывет облако, скрывающее это что-то. Но проходит время, и облако по-прежнему застилает сознание и по-прежнему ничего не удается понять. Наконец, стряхнув оцепенение, мама-гага тихо сказала:
— Скоро начнется прилив, и нам пора подумать о еде.
Слова старой утки вернули их в прежний мир, в котором еще час назад жили Тяп и Ябеда, озорные, смешливые и вечно подтрунивающие друг над другом. Оставшиеся возвращались в прежний мир, но что-то уже надломилось, непоправимо сломалось в нем, и он стал совсем иным — в нем появилась боль и угроза.
— Мама, а человек может вернуться?
— Да, Чипи, может. Человек обычно возвращается на место, где он убил.
— А он скоро вернется?
— Не знаю, Чипи. Этого никто не знает. И, наверное, даже он сам.
— Тогда мы должны уйти отсюда, мама, — сказал Чап. — И скорее.
— Да, Чап. Мы уйдем отсюда. Мы обязательно уйдем. Но я не знаю места, где мы не могли бы встретить человека.
— Тогда зачем же нам уходить? — спросила Чипи.
— Семь лет Горбатые луды были для меня счастливыми островами, — тихо сказала старая гага, — а теперь я боюсь оставаться здесь.
— Уйдем, сестра, — вдруг горячо заговорила Слирри, — покинем скорее эти страшные острова, и, если в мире есть справедливость, мы сумеем забыть их.
— А если ее нет, Слирри? — задумчиво спросила старая гага и, помолчав, добавила: — Но мы уйдем отсюда. Сегодня же!

Глава десятая

«Я ПОТЕРЯЛСЯ»

В тот же день гаги покинули Горбатые луды. Плыли они вдоль материка на север, держась подальше от берега. Плыли от луды к луде, кормились на каменных мелях и ночевали в море. Целую неделю путешествовали они таким образом, пока наконец не обогнули гигантский каменный мыс Кузакоцкого полуострова и не оказались в водах заповедника. Здесь встретили они многочисленные стайки гаг, которые жили в заливе в ожидании осеннего перелета. Наконец у Слирри и мамы-гаги снова отросли перья на крыльях, а Чап и Чипи уже могли летать на небольшие расстояния. Здесь решено было задержаться до того времени, когда Чап и Чипи окончательно поднимутся на крыло.
Маленькая семья редко присоединялась к стайкам других гаг. Чаще всего четверо отдельно кормились на длинном окончании Кузакоцкого мыса. Когда временами задувал ветер и море начинало клокотать на косе, они спешили укрыться в заливе или прятались под гигантскую каменную стену, поднявшуюся из воды. Отвесная двадцатиметровая скала неприступной твердыней защищала их со стороны берега, а залив, зажатый полумесяцем полуострова с одной стороны и архипелагом Кемлудских островов — с другой, был весь перед глазами. Полюбилось ли гагам это место или чувствовали они себя здесь в безопасности, только часто можно было встретить их у скалы. Иногда к ним присоединялись и другие гаги, но маленькая семья держалась замкнуто и отчужденно, и возникающие знакомства были мимолетны и не имели продолжения. Только однажды к ним пристал молодой гагачонок, отбившийся от семьи. Но это особый случай, и о нем стоит рассказать подробнее.

Озираясь по сторонам и жалобно попискивая, плыл вдоль берега гагачонок. Мама-гага немедленно выплыла к нему навстречу и привела к своим. Гагачонок был страшно растерян и без конца повторял: «Я потерялся». Он прибавлял эти слова к месту и не к месту — отвечая на вопросы и задавая их, — поэтому выходило иногда очень смешно. Звали его Тринк, но, познакомившись с ним, все стали называть его «Я потерялся». И недаром. Когда впервые мама спросила, как его имя, он ответил:
— Тринк. Но я потерялся.
— Плохо, конечно, Тринк, что ты потерялся. Но делать нечего, — ты останешься у нас, пока мы не найдем твою семью.
— Хорошо, — согласился Тринк. — Но я хочу есть, ведь я потерялся.
— Покажи-ка ему, Чап, где много еды, — сказала Слирри.
И не успел Чап открыть рот, как Тринк пискнул:
— Хорошо, пусть покажет. Но надеюсь, что это недалеко. А то я потеряюсь еще дальше.
— Вон ты какой! — Мама с интересом посмотрела на Тринка.
Но Тринк, не дав ей докончить, перебил:
— Да, я такой, потому что, наверное, я потерялся. Тут Чап, Чипи и Слирри рассмеялись, кажется, впервые после того страшного дня, а мама с откровенной симпатией взглянула на Тринка:
— Экий ты, право, торопыга! Ну, иди ешь, а там увидим, что нам с тобой делать.
— Только не потеряйся еще раз по дороге, — посоветовала Чипи.
— Хорошо, — послушно ответил Тринк, — я постараюсь. Но один раз я все-таки здорово потерялся.
И когда Чап с Тринком удалились, мама вздохнула:
— Жаль, что он такой маленький и мы не можем оставить его у себя.
— Почему, мама? — спросила Чипи.
— Потому, Чипи, что скоро вы будете хорошо летать и мы улетим. Взять его с собой мы не можем, а оставаться здесь нам тоже не имеет смысла. Придется завтра начать поиски его семьи.
— А что же будет с «Я потерялся», если он не успеет научиться летать?
— Успеет. Правда, это будет не скоро. Отлет гаг только начался и будет продолжаться до полного замерзания залива. За это время Тринк подрастет и научится летать.
Целых два дня разыскивали семью Тринка мама и Слирри, поочередно летая по заливу. И только на третий день за каменным мысом Слирри нашла молодую маму с двумя гагачатами возраста Тринка. На вопрос, не пропал ли у нее гагачонок, по имени Тринк, молодая гага бросилась к Слирри и крикнула фразу, которую можно услышать в подобных случаях от любой матери мира:
— Умоляю, скажите только — он жив?!
— Конечно, — спокойно ответила Слирри, — и прекрасно себя чувствует. И требует, чтобы все искали вас днем и ночью, потому что он потерялся.
Молодая мать, счастливая, что нашелся ее Тринк, призналась Слирри, что считала его уже погибшим и горько оплакивала. Еще через минуту Слирри узнала нехитрую историю этой семьи. Молодая мать в этом году свою первую в жизни кладку сделала на материке и жестоко поплатилась. Лиса нашла гнездо и, разбив, выпила все пять яиц кладки. Тогда, вспомнив советы старых гаг, она сделала повторную кладку, уже на острове, и отложила всего три яйца. Счастье долго сопутствовало ей: все три гагачонка оказались здоровыми и их удалось сохранить. Все было так хорошо, и вдруг потерялся Тринк...
— Мы приведем его завтра, — пообещала Слирри, — так как вам трудно будет обойти с детьми каменный мыс.
— Что вы, что вы! Мы все немедленно отправимся за Тринком! Правда, дети? — обратилась она к гагачатам, которые во все глаза рассматривали Слирри.
— Конечно, — ответил один. — Я же говорил, что Тринк обязательно найдется.
— Еще бы! Не такой наш Тринк, чтобы не найтись,— поддакнул второй и внушительно напомнил: — Это я тоже говорил еще раньше.
Слирри поняла, что отговорить счастливую мать от путешествия не удастся, и поэтому предложила двинуться в путь.
Спустя минуту маленький караван пустился в дорогу: впереди плыла Слирри, за ней Бинк и Тонк — так звали братьев Тринка, — шествие замыкала молодая мать.
Долго плыли они, дважды останавливались, чтобы дать отдохнуть и подкрепиться гагачатам, и наконец, обогнув каменный мыс, вошли в залив.
Прошло еще два часа, и Слирри разглядела отдыхающих под скалой маму-гагу в окружении Чапа, Чипи и Я потерялся.
Радостна была эта встреча, долго благодарила молодая мать спасителей Тринка.
— Полно благодарить! Мы выполнили только свой долг. Точно так же поступила бы любая другая семья. Гаги всегда подбирают отбившихся или осиротевших малышей. А ваш Тринк такой интересный и славный...
— Ах! — воскликнула молодая мать. — Но он такой непослушный!
— Так задайте ему трепку, — посоветовала Слирри.
— Я? Трепку?! — изумилась молодая мать. — Да никогда в жизни! Он совершенно особенный!
— Да, наш Тринк — это да! — подтвердил Бинк.
— Такого, как он, поискать — не найдешь! — солидно поддержал Тонк.
— Вы слышали? — восхищенно воскликнула молодая мать.
— Мы видим, — улыбнулась мама-гага. — Мы видим, что Тринка очень любят. Но еще мы видим, что его балуют. Ох и много доставят вам хлопот ваши малыши, поверьте словам старой матери.
— Что вы! — с жаром возразила молодая мать. — Это вам кажется. Вы не знаете моих детей!
Мама-гага и Слирри понимающе переглянулись, а Чап довольно невежливо обронил:
— Зато мы узнали Тринка и можем подтвердить, что с ним не соскучишься.
— Вот видите! — с гордостью сказала молодая мать и вдруг, спохватившись, что уже поздно, стала прощаться: — Нам пора.
— Приплывайте к нам в гости почаще, — пригласила мама-гага. — Наши дети подружились и хорошо играют.
— Конечно, конечно, — заторопилась молодая мать. — Мы обязательно приплывем.
И когда после прощания выводок вместе с Тринком покинул подножие скалы, мама негромко сказала:
— Очень суматошная и очень молодая мать.
— Неужели и я буду такой же? — в раздумье произнесла Слирри.
— Нет, Слирри, ты будешь хорошей матерью.
— Это будет еще и потому, — вставила Чипи, — что у тебя будет хорошая нянька.
Слирри с изумлением взглянула на Чипи, которая торопливо добавила:
— Ведь ты не откажешься от моих услуг, не правда ли?
— Конечно, Чипи. Вдвоем, я думаю, мы сумеем управиться с моими будущими малышами. — И, подплыв к Чипи, Слирри благодарно ущипнула за крыло свою будущую няньку.
— Мама! — рассмеявшись, позвала Чипи и в шутку громко пожаловалась:
— А Слирри клюется...
Но вдруг, что-то вспомнив, примолкла. Слирри тяжело вздохнула, Чап бросил укоризненный взгляд на Чипи, а мама отвернулась и зачем-то поплыла в сторону.
Короткие несмелые вспышки веселья гасли, и воспоминания возвращали им дни, когда они были счастливы. И тогда было очень больно.
Тринк, так неожиданно появившийся, своей непосредственностью вернул им улыбку и капельку смеха. Но или слишком мало побыл он с ними, или саднили еще раны перенесенной утраты, но веселье так и не вернулось к поредевшей семье.
Забегая вперед, можно сказать, что оно не вернулось до самой новой весны, пока новые, появившиеся на свет жизни не вытеснили из гагачьей памяти воспоминания того страшного дня.

Глава одиннадцатая

НА СЕВЕР!

В конце августа прилетели гагуны. Небольшими стайками собирались они у луд, разбросанных по заливу. В летнем наряде гагуны темно-бурого цвета, и только на шее и спине у них видны белые перья. Гагуны были осторожны, избегали подходить к берегу и, вспугнутые, улетали в море.
С появлением гагунов изменилась жизнь в заливе.
Начался осенний отлет гаг, и каждый день небольшие стаи — молодые вместе со взрослыми, — отделившись от остальных, улетали на север.
Подолгу смотрела мама-гага вслед уносящимся стаям, и волнующее чувство предстоящего отлета, возникнув однажды, крепло день ото дня. Каждое утро, наступающее с первым солнечным лучом, звонко трубило дорожную песню:

Собирайтесь в путь, кто владеет крылом!
Торопитесь к зимовьям — на север!

Ах, как хотелось скорее улететь! Все вокруг казалось надоевшим, временным и чужим. Каждое утро гагачата просыпались с одним и тем же вопросом:
— Ну когда же наконец, мама, мы полетим?
— Ведь мы уже так хорошо летаем! — горячо убеждала Чипи. — Вчера мы с Чапом весь день носились по заливу и ни капельки не устали.
— По-моему, мы могли бы уже лететь, — деликатно присоединялся Чап. — Чипи прекрасно держится в воздухе. Не правда ли, Слирри?
Но Слирри только улыбалась и уклончиво подтверждала, что в заливе дети держатся молодцами.
— Ах, дети, путь очень труден, и лишний денек в заливе пойдет вам на пользу, — говорила мама. — Неужели вы не видите, что я сама хочу скорее улететь?
Но прошло еще несколько дней, прежде чем мама-гага решилась отправиться в путь. До отлета надо было вы-
брать себе спутников и разыскать стаи, готовящиеся в дорогу.

Весело полетели брызги в разные стороны от мощных гагачьих крыльев, короткая взлетная полоска воды — и вот уже большие шоколадные утки, поднявшись в воздух, понеслись вперед. Описав широкий круг над заливом, мама повела их в открытое море. Быстро мелькали внизу луды и корги, возник и остался позади лесистый остров, а они всё неслись и неслись вперед. Никто не спрашивал старую гагу, куда ведет она свою маленькую семью. Слирри показалось, что мама просто испытывает крепость крыльев своих детей. Но Слирри была права только наполовину — старая гага хотела осмотреть окрестности, чтобы безошибочным чутьем угадать, какие стаи гаг уже готовы к отлету. Долго летали гаги, внимательно приглядываясь к утиным стаям, плавающим в море.
Наконец возле одной совсем крошечной луды, вокруг которой кормилось несколько гаг, мама посадила свою семью.
Три гагуна и две гаги с выводками встретили вновь прибывших. После приветствий и обмена любезностями мама-гага попросила разрешения присоединиться к их обществу.
— Разумеется, вы можете остаться с нами сколько захотите, — любезно ответил вожак стаи, старый гагун по имени Олле. И, подплыв совсем близко к маме, участливо произнес: — Я вижу, что тебе было трудно в этом году. Но я рад, что мы снова встретились, Впередсмотрящая, и полетим вместе.
— Да, Олле, это был плохой год. Я тоже рада встретить тебя.
Так Чили, Чап и Слирри впервые из уст старого гагуна услышали имя своей матери.
Впередсмотрящая и старый Олле молча смотрели друг на друга. Никто бы, глядя на них, не догадался об охватившем их волнении. Воспоминания уносили их к дням прошлого, к дням молодости. И совсем издалека, из дали времен, выплывали воспоминания детства — их детства! — когда они проказничали все дни напролет, когда каждый новый день приносил им новые силы и умная, ласковая мать учила их нежности и добру. У Олле и Впередсмотрящей была одна мать, одно детство и одна молодость. И вот они встретились снова, брат и сестра, свидетели прошлого, о котором на целом свете, кроме них, не помнил никто. Они были уже стары и знали, что каждый из них бережно хранит эти воспоминания.
— У тебя усталый вид, Впередсмотрящая. Может быть, стоит задержать отлет, чтобы ты отдохнула? — наконец прервал молчание Олле.
— Нет, Олле, не нужно этого делать. Лучше улететь скорее от этих берегов.
Старый Олле внимательно взглянул на сестру:
— Хорошо, сестра. Мы улетим через два дня.
Так Чипи, Чап и Слирри узнали, что старый Олле был братом их матери.
Но вот старый Олле приблизился к ним и сказал, обращаясь к Впередсмотрящей:

— А теперь, сестра, я хочу познакомиться с твоей семьей. Как зовут твоих малышей?
— Они уже не малыши, Олле, совсем нет. Еще недавно у них были брат и сестра.
Олле снова обернулся к Впередсмотрящей и посмотрел ей прямо в глаза...
Все видели, что старая гага смотрела на Олле долго и задумчиво.
Чипи и Чап хранили молчание. Им казалось, что заговори они вдруг — и незримая, невидимая беседа старых гаг оборвется.
И только Слирри знала, что не говорят друг с другом брат и сестра, а просто молча переживают дни разлуки, как бывает всегда, когда встречаются давно не видевшиеся два очень старых и очень больших друга.
Наконец старый Олле перевел взгляд на тесно сбившихся вместе Чипи, Чапа и Слирри:
— Я вижу, что твоя семья дружна.
— Да, Олле. Вот это — твой племянник Чап и твоя племянница Чипи. А это Слирри, моя молодая сестра, наша добрая Слирри, которую мы все горячо любим.
— Такую любовь надо заслужить. Пусть в жизни тебя догоняет удача, моя молодая сестра.
— Пусть будет так, как сказал Олле. У него всегда была легкая рука, — сказала Впередсмотрящая.
— Пусть будет так, — как эхо, подхватили Чипи и Чап.

* * *

Последние дни перед отлетом семья Впередсмотрящей провела со стаей. Вместе кормились они у маленьких луд, вместе носились по заливу, пробуя силу крыльев молодых гаг, и вместе улетали ночевать в море. Старый Олле был очень осторожен и всякий раз избегал приближаться к материку. Но вот прошло два дня, и наступил последний вечер перед отлетом. Было заметно, что взрослые гаги взволнованы, и, глядя на них, притихли молодые. Даже Олле, старый и мудрый Олле, беспокойно смотрел то на падающее в море солнце, то на берег, подернутый сизой дымкой предвечерней мглы, а то вдруг принимался пристально разглядывать молодых, беспокоясь, хватит ли у них мужества стойко перенести опасности и невзгоды трудного перелета.
Но закатилось солнце, и пришла тьма, скрывшая от глаз берег, море и небо.
Наступила последняя ночь у берегов, которые дали им приют и у которых прошла еще одна весна, еще одно лето и еще одна осень их жизни.
Ночь принесла сны. Но сны эти были беспокойны. То одна, то другая гага вскрикивала во сне, и старый Олле всякий раз высоко поднимал голову, прислушивался к ночным звукам, вглядывался в тьму сентябрьской ночи и, успокаивая, тихо произносил:
«Это только дурной сон. Все спокойно. Спите и набирайтесь сил».
Чуткий слух старого Олле ловил шорохи бегущих волн и привычные с детства ночные голоса моря, доносившиеся из глубин, — низкие, глуховатые и долгие. Старый Олле верил, что это поют рыбы. Так в детстве ему говорила об этом мать, и они вместе с Впередсмотрящей и братом Реди часами прислушивались к этим звукам, силясь разгадать таинственный язык поющих рыб. Но теперь он уже состарился и Впередсмотрящая тоже, и нет уже в живых драчуна Реди, и давно нет в живых подарившей им жизнь матери.

Их убили люди, — а море и небо остались такими же, как в те далекие дни.
Все так же тяжело вздыхает море, когда первые порывы ветра прилетают с севера, неся с собою туман и тучи с дождем; по-прежнему поет оно в ночи таинственными голосами, и вечно над ним высоко-высоко в небе, почти прямо над головой, горит, поблескивая голубым пламенем, Полярная звезда.
Тысячи лет назад было море таким же, как застал его Олле, и через тысячи лет после него останется оно таким. И в этом страшно большом интервале, который не имел для старого Олле ни начала, ни конца, маленькой искоркой, вспыхнувшей на мгновение, чтобы погаснуть навсегда, мелькают отдельные жизни. И его жизнь тоже. Они мелькают, чтобы в этот миг ярчайшего горения передать другим то, что возникло однажды, — искорку жизни. Никто не мог объяснить Олле, зачем возникла она и почему должны они, никому не мешающие и всеми гонимые, нести ее через величайшие испытания, бережно передавая от родителей к детям, из поколения в поколение, через века и тысячелетия. Наверно, и был в этом смысл, но он был так глубок и скрыт, что старый Олле не понимал его. Он просто думал, что однажды появившийся разум и способность видеть и запоминать боятся забвения и потому страшатся оборвать то, что возникло без их ведома. И поэтому разум обязал все живое охранять эту искру, и тогда появилось в мире удивительное чувство, и было имя его — Долг.
Вот и старый Олле, выполняя свой долг, завтра поведет за собой стаю птиц, доверивших ему свою жизнь, поведет далеко на север, к берегам Мурмана, куда доходят теплые воды Гольфстрима и где поэтому всю зиму не замерзает море.
Там, у берегов Мурмана, в спокойных бухтах и губах, будут держаться гаги всю зиму, и будет эта зима долгой.
Там соберутся гаги со всего Белого моря и даже с Новой Земли, и тогда можно увидеть, что их совсем не так много, всего несколько тысяч! В бурные дни ненастья, когда свирепые зимние штормы у берегов Мурмана сделают море страшным, гаги войдут в глубокие бухты, прибьются к берегам и будут терпеливо ждать, когда успокоится море. В поисках корма их стаи двинутся вдоль берега на запад, и это передвижение будет идти всю зиму вплоть до апреля, когда первое дыхание весны, предвестник важнейших событий в их жизни, могучим порывом не повернет это движение обратно — на восток!
И тогда снова старый Олле, если у него останутся силы, поведет на юг, к местам будущих гнездовий, новые стаи. И снова ему доверят жизнь более молодые, потому что он стар и хорошо знает, когда лучше сделать стоянку, где безопасней выбрать ночлег и вернее достать пищу. Вот и сейчас, когда спит его маленькая стая, Олле только чутко дремлет и думает, думает о простых и сложных вещах, о своем долге и своей старой сестре, которой все трудней и трудней выполнять ее долг перед природой. Раньше Впередсмотрящая приводила с собой на север по пяти молодых гаг, а в этом году ей удалось сохранить только двух. Олле понимает, что оба они, брат и сестра, уже очень стары и, наверное, немного осталось времени, когда вместе с ними исчезнет память о них, а со смертью детей придет полное забвение.
Ах, какие грустные мысли приходят сегодня в голову старого Олле! Наверное, он действительно сильно постарел. И ему надо было бы немного отдохнуть — ведь завтра предстоит долгий путь. Завтра стая, изредка и ненадолго присаживаясь на воду, чтобы отдохнуть, будет лететь и лететь весь день, пока хватит сил у молодых, и чуть-чуть впереди, на полкрыла, но обязательно впереди, будет лететь старый Олле.
Два десятка глаз будут внимательно смотреть на него и доверчиво повторять все его движения, потому что он, Олле, летит вожаком!
На востоке появилась узкая оранжевая полоска света. Она постепенно росла, ширилась, и предрассветные короткие сумерки казались лиловой шалью, наброшенной на плечи сентябрьского утра. Но вот показалось солнце из-за горизонта, совсем крохотный кусочек солнца, и неудержимый поток света, переливаясь через край горизонта, хлынул и затопил пространство над морем.
В тот же миг небо блеснуло голубизной, и наступило утро.
Просыпались гаги, умывались, громко хлопая крыльями по воде и вздымая вокруг себя целые фонтаны брызг. Весело перекликались они, приветствуя новый день, но было заметно, что все они — старые и молодые — выжидающе посматривают на старого Олле. Но вожак молчал, спокойно плавая среди стаи. Тогда гаги принялись за еду. Олле дал им поесть совсем немного, чтобы только утолить первый голод, но не лететь с полным желудком. И когда он решил, что они съели достаточно, он отплыл в сторону и бросил клич.
— Слушайте меня и летите за мной! — крикнул он. — Слушайте и летите! Слушайте и летите! — И, продолжая кричать, захлопал, разбегаясь по воде, короткими мощными крыльями и поднялся в воздух.
Одна за другой поднимались на крыло и летели вслед за старым Олле гаги, пристраиваясь к нему сбоку. Вот тяжело взлетела Впередсмотрящая, и одновременно с нею поднялись Чап, Чипи и Слирри. Они быстро развернулись в каре и маленьким звеном — Впередсмотрящая и Слирри по бокам — понеслись за стаей. Еще несколько мгновений, и вся стая выстроилась развернутым полукругом. Сначала гаги каждой семьи держались ближе друг к другу, но постепенно расстояние между ними стерлось, и они помчались дальше крылом к крылу. Старый Олле сделал большой круг над заливом, чтобы гаги в последний раз могли взглянуть на море и землю, где взрослые дали жизнь детям и дети стали взрослыми, где все было знакомо и даже горькое принадлежало здесь только им. Они покидали землю, где каждый из них оставил частичку своей жизни, и каждый из них посылал берегу свой прощальный привет.
«Прощай, земля, давшая нам приют! Прощай и будь добрее к детям твоим, которые любят тебя! Прощай, земля, прощай! Летящие к северу помнят тебя и прощают тебе! Прощай!»
Низко и стремительно неслась вперед стая, и вел ее Олле. Позади исчезали берега земли, тускнея и расплываясь в утреннем мареве. Вот промелькнули луды, и вдали поднялся в воздух и поплыл серый каменный мыс полуострова... Острова один за другим поднимались вверх и плыли сказочными кораблями вослед улетающим птицам. Шум крыльев заглушал все другие звуки, и летящие птицы не могли слышать, как в вихре проносящегося ветра рождались слова, торопливые слова прощания и привета, несущиеся от Земли им вдогонку:
«Прощайте, дети!
Прощай, Впередсмотрящая, прощай, мудрая, справедливая мать! Мы будем ждать твоего возвращения. Прости, что несчастия твои были на наших берегах, прости, что не могли мы защитить тебя!
Прощай, Чипи, прощай, маленькое горячее сердце! Мы будем помнить тебя и ждать. Оставайся такой всегда!
Прощай, Чап, благородный Чап! Мы полюбили тебя и будем помнить о тебе!
Прощай, Слирри, нежная, благородная Слирри! И пусть сбудутся слова старого Олле — ты заслужила удачи!
Прощайте, дети наши! Счастливого вам пути!
Счастливого пути!»

СОДЕРЖАНИЕ

ПУТЕШЕСТВИЕ ВВЕРХ

Глава первая, в которой читатель знакомится с Долопихтисом 4
Глава вторая, в которой читатель видит, как легко под водой совершить ошибку и как трудно ее исправить 10
Глава третья, в которой Долопихтис продолжает поиски рыбки с откусанным хвостом и находит друга 18
Глава четвертая, в которой Долопихтис знакомится с рыбой-созвездием и решает предпринять путешествие вверх 22
Глава пятая, в которой Долопихтис узнает от рыбы-лоцмана, почему вода в океане бывает разного цвета 27
Глава шестая, в которой Долопихтис встречается с дельфином и наблюдает пример самопожертвования 34
Глава седьмая, в которой Долопихтис находит водоросли, встречается с тряпичником и попадает в смешное положение 40
Глава восьмая, в которой Долопихтис увидел солнце 49
Глава девятая, в которой Долопихтису дважды грозит смертельная опасность 55
Глава десятая, в которой Долопихтис приводит в порядок сведения, полученные во время путешествия, и строит естественную картину мира 62
Глава одиннадцатая, и последняя, в которой Долопихтис возвращается вниз и встречает старых друзей 67

ЛЕТЯЩИЕ К СЕВЕРУ

Глава первая. РОЖДЕНИЕ ЧИПА 76
Глава вторая. ПУТЕШЕСТВИЕ К МОРЮ 82
Глава третья. В ЗАЛИВЕ 94
Глава четвертая. СЛИРРИ 104
Глава пятая. СЧАСТЛИВЫЕ ДНИ 114
Глава шестая. ШУТКА ЯБЕДЫ 124
Глава седьмая. МАЛЬЧИКИ И ДЕВОЧКИ 136
Глава восьмая. ГОРБАТЫЕ ЛУДЫ 143
Глава девятая. ГИБЕЛЬ ТЯПА И ЯБЕДЫ 152
Глава десятая. «Я ПОТЕРЯЛСЯ» 158
Глава одиннадцатая. НА СЕВЕР! 164

Для младшего школьного возраста

Федоров Вадим Дмитриевич

ПУТЕШЕСТВИЕ ВВЕРХ * ЛЕТЯЩИЕ К СЕВЕРУ

Ответственный редактор Е. К. Махлах. Художественный редактор Л. Д. Бирюков. Технический редактор З. М. Кузьмина. Корректоры Я. А. Сафронова и Е. И. Щербакова. Сдано в набор 8/IX 1972 г. Подписано к печати 12/11 1973 г. Формат 70x90 1/16. Печ. л. 11. Усл. печ. л. 12,87. (Уч.-изд. л. 9,81). Тираж 100000 экз. ТП 1973 № 638. Цена 53 коп. на бум. офс. № 1. Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Детская литература» Государственного комитета Совета Министров РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, Центр, М. Черкасский пер., 1. Калининский полиграфический комбинат детской литературы Росглавполиграфпрома Государственного комитета Совета Министров РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Калинин, проспект 50-летия Октября, 46. Заказ № 969.

Федоров В. Д.

Летящие к северу. Рис. Т. Лоскутовой. М.,
ФЗЗ «Дет. лит»., 1973.

175 с. с ил.

В книгу вошли две повести-сказки: «Путешествие вверх»
и «Летящие к северу». Автор — ученый-гидробиолог — знакомит
читателя с обитателями глубин Белого моря, с жизнью животных
и растений на севере.

Р2